Диптих судеб

      Тридцать пятый стоял у высокого, забранного морозными узорами окна лаборатории, рассеянно наблюдая за тем, как редкие, одинокие снежинки медленно падают за покрытым инеем стеклом. В его руках, замерших в бездействии, покоилась колба с мутной, неприятного болотного оттенка жидкостью — он давно уже не следил за реакцией, не отмечал изменения цвета и консистенции, полностью погруженный в собственные мысли.       С тех пор как этот вездесущий банкир, бывший должник и мальчик на побегушках, получил долгожданный статус Предвестника Фатуи, в размеренной жизни сегментов произошли изменения. Сначала Тридцать пятый, будучи сегментом, отвечающим за анализ и наблюдение, списывал их на обычную адаптацию: новый коллега — пусть даже бывший подчиненный — значит, новые правила, новые пересечения границ. Но чем дальше, чем чаще Панталоне появлялся на пороге их комплекса, тем отчетливее становилось нечто, что заставляло его алые глаза сужаться в подозрительные щёлочки.       Панталоне участил визиты. Это было неоспоримым фактом, который Тридцать пятый фиксировал с точностью хронометра. Сначала это были сугубо деловые встречи — обсуждения финансирования очередных экспериментов, распределение и без того урезанных бюджетов, логистика поставок редких материалов из самых отдаленных уголков Тейвата и, конечно, бесконечные обсуждения эликсира бессмертия, который уже несколько лет находился в стадии вялотекущего тестирования. Всё чинно, благородно, официально — папки с документами, графики, подписи, печати. Ничего лишнего. Но потом... Потом в этом ровном течении появилось нечто странное, что, казалось, замечал только он, Тридцать пятый, тогда как другие сегменты предпочитали не обращать на это внимания, списывая на особенности характера нового коллеги.       Всё началось с мелочей. С того, как Панталоне, входя в лабораторию, задерживал свой сиреневый взгляд на фигуре Зандика дольше, чем требовалось для простого приветствия. С того, как его голос, отточенный годами деловых переговоров и ложных обещаний, становился на полтона мягче, когда он обращался именно к оригиналу, а не к одному из сегментов. С того, как его длинные пальцы, вечно перебирающие кольца на пальцах, замирали в присутствии учёного.       Тридцать пятый замечал всё. Каждое движение, каждый взгляд, каждую интонацию. Он был создан для наблюдения, для анализа, для выявления закономерностей там, где другие видели лишь хаос. И закономерность, которую он выявил, ему категорически не нравилась. Это было похоже на занозу, засевшую глубоко под кожей, которую невозможно вытащить, но которая постоянно напоминает о себе тупой болью.       Дни складывались в недели, недели сворачивались в месяцы, а Тридцать пятый всё чаще и чаще находил себе самые разные, порой до абсурда надуманные оправдания, чтобы оказаться поближе к кабинету оригинала именно в те часы, когда там бывал Панталоне. Он анализировал каждое слово, каждый жест, каждый случайный взгляд, брошенный между двумя мужчинами.       Вот Панталоне, облачённый в безупречный черный костюм, приносит в лабораторию редкий чай из самого сердца Ли Юэ — не в рамках делового визита, не в счёт каких-либо обязательств, а просто так, без повода. «Попробуй, — говорит он, протягивая изящную фарфоровую пиалу заваренного чая, от которого исходит цветочный аромат. — Мне показалось, это напоминает тот, что мы пили в Заполярном дворце на твоём дне рождения». Зандик поднимает бровь и смотрит на банкира с выражением, которое Тридцать пятый не может прочитать. «Ты запомнил про мой день рождения? — переспрашивает он, — Я даже сам его не праздную. Для меня это обычный день, ничем не отличающийся от других». Панталоне, опускаясь в кресло напротив, смотрит прямо в алые глаза и тихо, но твёрдо отвечает: «Теперь будешь».       Вот в другой раз Зандик, который никогда, ни при каких обстоятельствах не позволяет ни одному живому существу прикасаться к своим драгоценным записям, протягивает Панталоне один из своих потрёпанных блокнотов. «Здесь мои расчёты по стабилизации элементарных частиц, — говорит учёный, не глядя на банкира, — Взгляни, если тебе, конечно, не скучно возиться с этой цифирью. Твой экономический ум, привыкший выискивать ошибки в чужих отчётах, может заметить то, что упустил я». Панталоне берёт блокнот бережно и его длинные пальцы осторожно перелистывают страницы, глаза бегут по строчкам, и на губах появляется лёгкая улыбка.       Вот, наконец, поздняя, глухая ночь, когда все сегменты уже давно разошлись по своим спальным комнатам, и лишь под дверью кабинета Зандика горит лампа. Тридцать пятый, притаившийся в тени, смотрит в щель между косяком и дверью и видит, как Панталоне стоит за спиной Дотторе, склонившегося над микроскопом, и что-то тихо говорит ему. Учёный вдруг запрокидывает голову, откидываясь на спинку стула, и смеётся. А банкир смотрит на него сверху вниз, и в его сиреневых глазах плещется теплота.       Тридцать пятый видел всё это через щель приоткрытой двери, через мутное стекло лабораторного окна, через отражение в полированной поверхности шкафа. И с каждой новой каплей мёда в этой тошнотворно-сладкой бочке, негодование в его груди росло, пухло, раздувалось, грозясь прорвать плотину его самообладания.       Он должен был радоваться — так, по крайней мере, подсказывала ему логика. У него, у сегментов, у всего их коллективного разума появился могущественный союзник, человек, который обеспечивает финансирование, открывает двери, решает проблемы. Но этого Тридцать пятый не испытывал. Вместо этого он ощущал вязкое презрение к подобному проявлению чувств, к этой сентиментальной возне, которая не имела никакого отношения к науке, к прогрессу, к их великой цели. «Они» — все сегменты, включая его самого — давно отреклись от подобного. Они были выше этого. Или, по крайней мере, должны были быть.       Но тем не менее Тридцать пятого происходящее не столько раздражало, сколько тревожило. И негативные подобия эмоций, которые он испытывал, были направлены отнюдь не на Панталоне, который одним своим существованием внёс в их размеренную жизнь хаос и суматоху. Нет, он испытывал нерациональную злость на своего же собственного создателя, на того, кто всё это допустил, кто позволил себе расслабиться, кто предал идеалы, которым они все служили.       Ему это всё категорически не нравилось. Не нравилось, когда Панталоне, входя в лабораторию, мельком бросал взгляд на него, Тридцать пятого, а потом, ни секунды не медля, переводил его на Зандика, как будто сегмент был пустым местом. Не нравилось, когда для этого банкира существовал лишь один-единственный Зандик, в то время как все сегменты тоже были "Зандиком", тоже носили его имя, его память, его лицо. Почему для Панталоне они были лишь копиями, тогда как оригинал заслуживал всего?       Почему, когда Панталоне входил в лабораторию и его ровный голос разносился под высокими сводами, задавая простой вопрос — «Дотторе у себя?» — Тридцать пятый отвечал всегда первым, опережая остальных сегментов, хотя вопрос, по сути, адресовался всем им сразу? Почему он выступал вперёд и был готов — какая глупость! — предложить себя, свою помощь вместо оригинала? И почему Панталоне не замечал этого шага навстречу?       Несправедливо...       Тридцать пятый стоял у своего рабочего стола, заваленного пробирками, колбами и мензурками, и механически перебирал ёмкости с разноцветными реактивами, расставляя их в том порядке, который, казалось, не имел никакого смысла. Краем глаза, стараясь не поворачивать голову, чтобы не выдать своего интереса, он наблюдал за тем, как Панталоне сегодня снова пожаловал в их вотчину — без официального повода, без доклада, без кипы финансовых документов под мышкой, а просто так, словно шёл к себе домой. Зашёл в кабинет Дотторе, легонько прикрыл за собой тяжёлую дверь, и вот уже долгих полчаса оттуда доносились приглушённые, неразборчивые голоса.       Тридцать пятый с усилием оторвал взгляд от двери и возвратил его к пробиркам, стоящим перед ним. Жидкость внутри одной из них, ещё пару минут назад прозрачная, теперь окрасилась в бледно-розовый оттенок. Реакция пошла не та — компоненты были смешаны в неверной пропорции, или температура оказалась слишком высокой, или же он просто... отвлёкся. Отвлёкся на мысли о том, что происходит за закрытой дверью. Чёрт. Он раздражённо поставил пробирку на место, чуть не опрокинув соседнюю, и провёл ладонью по лицу, поправляя сползшую на нос маску.       Чертова химия... И это сейчас относилось вовсе не только к той, что булькала и шипела в его пробирках, превращаясь в бесполезный осадок. Это была химия другого сорта — та, что происходила между этими двумя людьми там, за дверью. Странная, непонятная, не поддающаяся анализу алхимическая реакция, которая брала двух совершенно разных, чужих друг другу существ и медленно превращала их в нечто большее, чем просто коллеги...       Он посмотрел на свои руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами, такими же, как у оригинала. Этими руками он мог препарировать живую ткань, собирать сложнейшие механизмы, проводить хирургические операции с точностью до миллиметра. Но этими же руками он не мог удержать то, что ускользало сквозь пальцы, как песок. Внимание Панталоне.       Тридцать пятый отодвинул от себя злополучную пробирку, сделал шаг назад от стола, развернулся на каблуках и, не оглядываясь, направился в другой отсек лаборатории. «Пусть всё идёт своим чередом», — подумал он, сворачивая за угол и исчезая в тени высоких стеллажей с реактивами. В отличие от настоящего Зандика, у него, у сегмента, было одно огромное преимущество — время. Сегменты, в отличие от обычных смертных людей, не старели, не покрывались морщинами, не теряли остроты ума и гибкости пальцев с годами. Они были застывшими слепками, идеальными копиями, вырванными из временного потока. Так что у него были все временные ресурсы мира — бесконечные недели, месяцы, годы, десятилетия, — а терпения он наберётся. И в конце концов, когда песок в часах оригинала иссякнет, а сам Зандик состарится и ослабнет, Тридцать пятый получит то, что ему нужно... Он дождётся своего часа. Обязательно дождётся.

***

      Кабинет Зандика, как и много лет назад, не подвергался особым изменениям — это была своего рода закрытая от посторонних глаз сокровищница, тайное хранилище записей, книг и самых разнообразных вещей, от сложнейших механизмов с шестерёнками до жутковатых, подсвеченных изнутри колб с формалином. Однако небольшая перестановка всё же была, и она бросалась в глаза любому, кто бывал здесь раньше. В дальнем углу кабинета, там, где прежде громоздились никому не нужные ящики с отбракованными образцами, теперь появился своего рода «гостевой уголок» — два мягких, глубоких кресла, обитых тёмно-бордовым бархатом, и низкий, резной столик из тёмного дерева, на котором неизменно стоял фарфоровый чайный сервиз. Именно здесь теперь чаще всего проводил время Панталоне во время своих чаепитий — устраивался в кресле и с блаженным видом потягивал горячий напиток, слушая своего старого знакомого, а ныне коллегу.       Сейчас же банкир не изменял себе и своим давно устоявшимся привычкам: он сидел на том же самом месте, в том же самом кресле, спокойно и безмятежно, как сытый кот на солнцепёке, и маленькими глотками попивал чай из изящной фарфоровой чашки, наслаждаясь ароматом и теплом, которое расходилось по всему телу. Его сиреневые глаза полуприкрылись от удовольствия, длинные ресницы отбрасывали лёгкие тени на бледные щёки, и весь его облик дышал умиротворённостью.       Зандик сидел в кресле напротив — небрежно развалившись, закинув ногу на ногу — и к чаю, стоявшему нетронутым на столике, почти не прикасался. Он был слишком занят другим — своим монотонным монологом, который лился из него непрерывным потоком. Он говорил без умолку о проведённых на этой неделе экспериментах, о неожиданных результатах, которые поставили под сомнение старые теории, о досадных провалах, которые случились по вине нерадивых ассистентов, и о маленьких, но многообещающих победах, которые сулили золотые горы в будущем. Иногда, увлёкшись, он переключался на сугубо научную терминологию, густо замешанную на латыни и древних языках, и тогда Панталоне уже ровным счётом ничего не понимал — сидел, хлопал длинными ресницами, кивал в такт каким-то своим мыслям, но всё равно продолжал слушать, не перебивая. Банкир что тогда, когда впервые переступил порог этой лаборатории, что сейчас, будучи Предвестником девятого ранга, так и не удосужился разобраться в медицинских премудростях — пробирки и реторты вызывали у него скуку, латинские названия навевали тоску, а химические формулы и вовсе наводили сон. Ему было интересно совсем другое — не содержание, а сам процесс: то, как загорались глаза Зандика, когда он говорил о своём, как его голос становился живее, как он жестикулировал, забывая о напускном равнодушии. Это было красиво. Это было... завораживающе.       — ...Тц, всё же для проекта «Глаз Порчи» требуются дополнительные тесты, — с досадой вздохнул Зандик, откидываясь на спинку кресла и проводя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя пелену усталости и разочарования.       Его алые глаза, обычно горевшие фанатичным огнём, сейчас казались тусклыми. Отрицательный результат эксперимента — очередной, уже какой по счёту за этот месяц — явно выбил его из колеи, хотя вида он старался не подавать. Лишь закончив свою пространную, полную терминов речь, он наконец вспомнил о существовании чашки, стоящей перед ним, и с видом человека, который делает одолжение самому себе, отпил небольшой глоток. Чай, к слову, давно уже остыл и отдавал горьковатой, терпкой нотой, но Зандик, погружённый в свои мысли, этого даже не заметил.       Панталоне же, всё это время терпеливо ожидавший своей очереди и молчавший дольше, чем позволяли ему его привычки и натура, наконец-то воспользовался наступившим молчанием, чтобы сказать свои пару слов. Обычно банкир был болтлив — словоохотлив, красноречив, остроумен и никогда не упускал возможности вставить едкое замечание или эффектную фразу. Но когда Зандик начинал говорить о своих экспериментах, проектах, расчётах и теориях, Панталоне обычно замолкал и сидел тихо, как мышь, боясь перебить, боясь спугнуть состояние, в которое впадал учёный во время своих монологов. Это была его маленькая данью уважения — он показывал, что готов слушать, даже если не понимает ни слова.       — Знаешь... — начал он издалека, и это само по себе необычно, потому что обычно Панталоне говорил прямо, в лоб, не тратя время на экивоки и предисловия.       Но сейчас он просто не знал, как лучше, как правильнее, как уместнее преподнести информацию, которую собирался выложить на стол. Сказать просто: «Я тебе кое-что прикупил на аукционе, надеюсь, понравится» — звучало слишком... в общем, не так. Сделать из этого целое представление? Сыграть загадочность? Или, может быть, бросить небрежно, как бы между прочим? Ох, как же трудно делать подарки, особенно когда долго ждёшь подходящего момента, а когда этот момент наконец наступает, ты понимаешь, что всё зависит только от тебя, от твоего чутья, от твоего такта.       — ...Я недавно был на одном увлекательном аукционе в Ли Юэ и там было столько редких диковин, что разбегались глаза. Статуэтки из драконьей кости, свитки с заклинаниями древних магов, музыкальные шкатулки, играющие мелодии, которые никто не слышал последние тысячу лет... Но меня, признаться, заинтересовало кое-что другое.       Он сделал паузу, выдерживая её ровно настолько, чтобы интрига достигла нужного градуса, но не успела перейти в раздражение. Зандик, к его удивлению, не перебил, не хмыкнул и даже не закатил глаза — просто смотрел на него с лёгким любопытством, отложив в сторону свою чашку и сложив руки на подлокотниках кресла.       — Кхм... — кашлянул Панталоне, чувствуя, как где-то под рёбрами начинает зарождаться дурацкое волнение, с которым он, казалось бы, давно распрощался. — Там была одна занятная вещь, я подумал... Ну, то есть мне показалось... Я решил, что тебе она может приглянуться. Возможно. В теории.       Он замолчал, проклиная себя за косноязычие, и осторожно запустил руку во внутренний потайной карман своего безупречного сюртука — туда, где за подкладкой, скрытый от посторонних глаз и случайных обысков, хранилось нечто, что он берёг для этого момента уже несколько недель. Его пальцы сомкнулись на бархатной поверхности небольшой коробочки, которая идеально помещалась на его ладони, и он, словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы, вытянул её наружу. Коробочка была чёрной, бархатной, с едва заметным тиснением в виде стилизованной лилии.       Панталоне глубоко вздохнул, чувствуя, как от его маски хладнокровия не осталось и следа, и открыл крышку, поворачивая коробочку к Зандику так, чтобы свет от настольной лампы упал прямо на то, что лежало внутри.       В коробке, на вмятине от тёмного бархата, покоился камень. Это был словно застывший осколок ночного неба, заключённый в прозрачный кристалл, который, казалось, создан не руками человека, а самой природой в минуту её самого вдохновенного творения. Его грани поднимались вверх, образуя причудливую форму, напоминающую то ли застывшую звезду, то ли крошечный, вырезанный из сапфирового льда клинок. Глубокий, пронзительно-синий цвет переливался множеством оттенков — от чёрной, бездонной полуночи в самой сердцевине до прозрачной, невесомой лазури на самых тонких, хрупких краях, где камень становился таким тонким, что сквозь него можно было разглядеть линии на коже.       Свет лабораторных ламп, касаясь поверхности камня, тонул в его глубине, проваливался в неё, а потом вспыхивал внутри рассыпчатыми серебристыми искрами, словно далёкие звёзды, проступающие сквозь ночную мглу. На гранях, там, где свет играл с тенью, видны естественные, нетронутые трещинки — тонкие, как паутина, расходящиеся в разные стороны.       — Утверждают, что этот осколок камня остался от древней цивилизации на Драконьем Хребте, — продолжил Панталоне, — Ещё до того, как произошло вмешательство Селестии. Но я, разумеется, не могу сказать наверняка, правда это или лишь красивая легенда, придуманная торговцами, чтобы взвинтить цену.       Он замолчал, чувствуя, как внутри него всё сжимается в тугой комок. Этот маленький кусочек застывшего времени обошёлся ему в кругленькую сумму — такую, что хватило бы на финансирование военной кампании или на покупку особняка в центре столицы. Но Панталоне почему-то, вопреки всем своим привычкам и правилам, даже не торговался. Он просто увидел этот камень и понял, что это именно то, что нужно. Что Зандик, этот вечно недовольный, вечно ищущий что-то новое, по достоинству оценит редкость и красоту. Он надеялся, что подарок окажется стоящим, что необычная находка произведёт хоть какое-то впечатление на человека, которого так трудно чем-либо удивить.       И кажется, его надежды оправдались.       Зандик, до этого полулежавший в кресле, вдруг подобрался, будто почуявший добычу зверь. Его алые глаза, ещё минуту назад тусклые и усталые, снова загорелись той самой знакомой искрой любопытства, что была присуща ему всегда, когда он проводил свои исследования, когда вскрывал очередной образец или когда в его руки попадало нечто неизведанное, таинственное, не поддающееся мгновенному анализу. Он даже поднялся с кресла, сделал шаг, другой и оказался совсем близко, нависая над протянутой коробочкой, разглядывая камень со всех сторон, но при этом — странное дело! — ни разу не коснулся его.       — Увлекательно... — выдохнул он, не скрывая восхищения, сколько Панталоне не слышал за все годы их знакомства. — Ты видишь эти трещинки? Они не хаотичны. Они складываются в структуру, напоминающую... неважно. Просто невероятно.       Панталоне, чувствуя, как его сердце пропускает удар за ударом, тоже встал с кресла. Сделал это неловко, опершись на подлокотник и чуть не задев столик с чашками, но удержался, выпрямился, одёрнул сюртук, стараясь вернуть себе хоть каплю привычного самообладания. А потом он протянул коробку с камнем вперёд туда, где стоял Зандик.       — Думаю, это будет отличным дополнением в твою коллекцию диковин, — сказал он, и он тут же пожалел, что вообще открыл рот. Слова выходили какими-то казёнными, совсем не такими, какими он хотел их сказать.       Панталоне отвернулся, уставился куда-то в сторону — на шкаф с книгами, на зашторенное окно, на собственные пальцы, сжимавшие бархатную коробочку — куда угодно, лишь бы не видеть эти глаза, лишь бы не встречаться с ними взглядом. Чувство неловкости накрыло его с головой, как холодная волна, и он понял, что совершил ошибку. Надо было отправить подарок по почте. Завернуть в грубую бумагу, перевязать бечёвкой и отправить с нарочным, без обратного адреса, без объяснительной записки. Тогда не пришлось бы стоять здесь, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, и ждать реакции.       — Хм, благодарю, — ответил Зандик.       А потом случилось то, чего Панталоне никак не ожидал.       Учёный протянул руку — нет, обе руки сразу — и одной легонько накрыл коробку, закрывая подарок, а второй опустился снизу, осторожно, но в то же время твёрдо зажимая ладонь банкира в своих ладонях. Коробочка оказалась зажатой между ними. Пальцы Зандика были прохладными, но сейчас их прикосновение обожгло, заставило кровь быстрее бежать по венам.       Панталоне опешил. Он замер, не дыша, и только через долгую секунду медленно опустил взгляд туда, где их руки встретились, переплелись, сомкнулись над бархатной коробочкой. А когда поднял глаза — вообще казалось, потерял дар речи окончательно, ибо Зандик смотрел на него. Смотрел так пристально, так пронзительно, так... невыносимо, что мир за спиной учёного расплылся в цветное пятно, всё потеряло значение, кроме этих двух алых рубинов, горящих в полумраке кабинета.       И сейчас, когда время, казалось, остановило свой бег, Панталоне впервые за все годы их знакомства увидел не просто глаза Зандика — он увидел их красоту. Красоту, о которой иногда думал, но никогда не осмеливался произнести вслух. Алый рубин, окроплённый тьмой. Драгоценный камень, оживший и смотрящий прямо в душу.       Панталоне хотел что-то сказать — усмехнуться, отшутиться, перевести всё в шутку, как делал всегда, когда ситуация становилась слишком личной. Но слова застряли в горле, не желая рождаться. Он просто стоял, смотрел в алые глаза и чувствовал, как по рукам, зажатым в ладонях Зандика, разливается тепло.       Зандик поддался чуть вперёд и вот он уже оказался лицом к лицу с Панталоне, так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу, каждую едва заметную морщинку в уголках алых глаз. Тёплое дыхание учёного касалось губ банкира, смешиваясь с ароматами старой бумаги, сургуча и немного каким-то лекарством. Панталоне же, словно загипнотизированный, не мог отвести взгляда — сиреневые глаза впились в алые, как бабочка впивается в свет лампы, зная, что это опасно, но не в силах противиться притяжению. И он тоже подался навстречу неосознанно, сокращая оставшееся между ними расстояние, стирая границу, которую они оба так долго и так тщательно возводили.       Ещё секунда — и...       Внезапный, резкий щелчок двери, открывшейся без предупреждения и без стука, разорвал тишину. Панталоне невольно вздрогнул всем телом, словно его ударило током, и резко отступил на шаг, а затем и на два, восстанавливая дистанцию, возвращая себе хотя бы видимость контроля над ситуацией. Он отвернулся, провёл рукой по волосам, поправил воротник сюртука — старательно делал вид, что ничего сейчас не происходило, что он просто разглядывал книги на полках, а не собирался... Неважно, что он собирался. Неважно. Руку он также быстро выдернул из ладоней Зандика, оставив там лишь коробку с камнем.       Тридцать пятый был тем, кто вошёл в комнату, и вошёл он без стука, не особо беспокоясь о том, что может помешать или нарушить чьи-то планы. Он просто переступил порог с видом человека, которому здесь всё дозволено, и чьё присутствие не требует оправданий. Из-за маски, плотно прилегающей к верхней половине лица, выражения его глаз было не разглядеть. Зато уголки губ, выглядывающие из-под маски, были опущены вниз — в гримасе не то недовольства, не то презрения. И прежде чем Зандик успел открыть рот, чтобы спросить о причине вторжения, Тридцать пятый заговорил сам, опережая его.       — Это срочно, — произнёс он, — точная копия голоса оригинала, но лишённая человеческой интонации, которая иногда проскальзывала у Зандика. — Показатели подопытного с Элеозаром изменились до критических значений. Давление упало, пульс нитевидный, реакция на препараты отсутствует. Необходимы дальнейшие действия, и чем быстрее, тем лучше.       Зандик едва слышно выругался под нос, и в этом коротком, сдавленном ругательстве смешались и досада от прерванного момента, и тревога за подопытного, и раздражение на непрошеного свидетеля. Он быстрыми шагами направился к двери, на ходу, пряча подарок в глубокий карман своего белого халата. Жест был автоматическим, но в нём чувствовалась бережливость. Уже взявшись за дверную ручку, он остановился на пороге и обернулся через плечо, бросив короткий, извиняющийся взгляд на Панталоне, который всё ещё стоял посреди кабинета, всё ещё пытаясь прийти в себя.       — Прошу прощения, — сказал он, в голосе прозвучали нотки искреннего сожаления, что было для него большой редкостью. — Похоже, нам придётся прервать нашу встречу. Дела, как видишь, не ждут.       Потом он перевёл взгляд на Тридцать пятого и взгляд этот был острым.       — Проводи Панталоне до выхода, — распорядился он, и в его тоне прозвучал приказ, не терпящий возражений. — И обеспечь каретой. Проследи, чтобы с ним в пути ничего не случилось.       После этих слов Зандик вышел, бесшумно притворив за собой дверь, и его шаги быстро затихли в глубине лабораторного коридора, заглушённые шумом приборов и голосами других сегментов, суетившихся вокруг экстренного подопытного.       Панталоне некоторое время просто стоял посреди кабинета и не мог понять, как всё так быстро, так внезапно, так нелепо произошло. Ещё минуту назад он смотрел в алые глаза, чувствовал тепло чужих ладоней и был готов... Он не знал, к чему он был готов. Но теперь комната опустела, воздух остыл, и только тяжёлый, сдавленный вздох, сорвавшийся с его губ, нарушил тишину. Он провёл ладонью по лицу, стирая остатки наваждения, и с усилием вернул на лицо привычную, непроницаемую маску.       — Пройдём за мной, — произнёс Тридцать пятый.       Он развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал вперёд по длинному коридору, ведя Панталоне за собой. Его спина была прямой, а шаги размеренными. И банкир, подчиняясь этому молчаливому давлению, пошёл следом, чувствуя, как где-то за шиворотом, у самого позвоночника, зарождается неприятное чувство — то ли тревога, то ли предчувствие, то ли просто досада от того, что прекрасный вечер был так бесцеремонно испорчен.       По коридору они шли молча. Каждый думал о своём — один о прерванном разговоре и так и не случившемся поцелуе, другой о том, как вовремя он появился и как удачно всё сложилось. Тридцать пятый, разумеется, прекрасно заметил всю ту сцену, что разворачивалась в кабинете в момент его вторжения, — напряжённые позы, слишком близко стоящие фигуры, сиреневые глаза, вцепившиеся в алые, и это красноречивое движение навстречу друг другу. Честно говоря, ему доставило огромное удовольствие прийти именно в нужное время и именно в нужный момент.       Панталоне же, погружённый в свои мысли из-за своей рассеянности чуть было не растянулся на полу. Он споткнулся о какую-то железку — то ли оброненный инструмент, то ли деталь от разобранного механизма, — валявшуюся прямо посреди коридора, и его тело непроизвольно качнулось вперёд, теряя равновесие. Ещё мгновение и он встретился бы лицом с холодным полом, перепачкав свой безупречный сюртук в пыли и бог знает в чём ещё.       Но Тридцать пятый оказался быстрее. Его руки мгновенно взметнулись вверх и крепко придержали банкира за плечи, не давая ему упасть. Пальцы впились в ткань дорогого сюртука, удерживая Панталоне на весу, возвращая ему утраченную устойчивость.       — С тобой всё хорошо? — спросил сегмент, — Может, мне лучше проводить тебя до самого дома? Ты выглядишь не лучшим образом. Рассеянный, бледный, шатаешься на ровном месте.       — Нет-нет, всё нормально, — поспешно ответил Панталоне, поправляя сбившийся воротник и пытаясь вернуть себе хотя бы подобие достоинства. На его губах заиграла неловкая улыбка — Просто задумался. Не посмотрел под ноги, вот и... Сам дурак.       «Вот же ж! Как я умудрился под ноги не смотреть? — мысленно ругал он себя, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Размечтался, как девчонка, и чуть не расшиб лоб. Идиотизм».       Тридцать пятый некоторое время всё ещё держал руки на плечах Панталоне. Его пальцы слегка сжались. Банкир, погружённый в смущение и собственные мысли, казалось, не замечал этой затянувшейся секунды. Наконец, сегмент разжал хватку и отпустил его, позволяя идти дальше уже самостоятельно.       До выхода они добрались без новых происшествий. Тридцать пятый, перехватив одного из подчинённых — какого-то перепуганного лаборанта в халате, — коротко, но ёмко приказал подготовить карету для гостя. Лаборант, не смея перечить, бросился выполнять распоряжение, и спустя несколько минут у ворот комплекса уже стоял экипаж, запряжённый парой крепких, выносливых лошадей.       Панталоне сел внутрь, поправив полы сюртука, и уже в дверях обернулся, бросив на сегмента короткий, ничего не значащий взгляд. А когда карета тронулась с места, он махнул рукой по-приятельски прощаясь через стекло окна.       Тридцать пятый коротко кивнул в ответ и это было всё его прощание. Он не улыбнулся, не помахал рукой в ответ, не сделал ничего, что выдало бы его истинные чувства.       Карета скрылась за воротами, стук колёс затих в отдалении, а он всё стоял, как статуя. Снежинки падали на его плечи, таяли на маске, но он не обращал на них внимания. Он перевёл взгляд на свои руки и смотрел на них долго, словно видел в первый раз. На коже, там, где ладони касались плеч Панталоне, всё ещё сохранялось фантомное тепло — обманчивое, но такое отчётливое. Он медленно сжал пальцы в кулак, пытаясь удержать это тепло, не дать ему исчезнуть в холодном воздухе.       «Ох, Феофан, Феофан... — пронеслось в его голове, и это была не мысль даже, а скорее горькое, сожалеющее предсказание. — Ты даже не подозреваешь, во что вляпался. Во что ты вляпался. Во что мы все вляпались».