Nothing without pretend

«Боль не уйдёт, просто нужно освободить для неё место».

Что снится тем, кто ограничен? Видят ли слепые сны? Чонвон не помнил почти ничего из каких-то таких фактов, занимательных вырезок из статей в газетах или наподобие. Казалось, сознание превратилось в чистый лист после вынесения приговора, но начало заполняться новой информацией после первого дня в тюрьме. Ходят ли во сне те, которые никогда не ходили наяву или утратили способность двигаться, потеряли сами ноги? Чонвон не знал и знать не хотел. Но, когда пахан дубинкой одного из охранников в тюрьме избил заключённого под номером «3228» и раздробил тому сустав, не сомневался: «3228» боялся ходить даже не наяву, потому что в кошмарах всё повторялось снова и снова. Говорят ли во сне немые или лишившиеся возможности, когда путешествуют по различным мирам и в разных временах благодаря сновидениям? — ответ такой же. Впрочем, Чонвон бы поспорил о том, что сам когда-нибудь сумел бы рассказать кому-либо и своих чувствах. Которых почти и нет. Зато он мог сказать, что снилось заключённым. Сперва — заезженной пластинкой видоизменённые фрагменты из жизни до точки отсчёта, убийств и суда. Позже — детство и блестящие глаза родственников, что напоминают болванчиков, сидящих в зале и с трудом способных вымолвить несколько предложений. Далее — голубое небо и сочная трава под голыми ступнями. — Что-то не помню, чтобы нас перевозили по столько человек… Эх, поебать, — Фэн Хуа машет ладонью, словно пытается отбиться от назойливой жирной мухи. Остальные молчат. Но и впрямь странно. Чтобы в автобусе для осужденных оказались не заняты все тридцать два места или хотя бы две трети от этого числа — что за хрень? Их одиннадцать, а предлог для перевозки чересчур странный. Пусть в западном крыле «B» неизвестным вирусом заразились шестеро, казалось, переживать было незачем. Многие вообще перестали переживать о чём-либо, тем более получившие большой срок, включая приговор в виде пожизненного, или отбывающие наказание не впервой. Подумаешь, блять, вирус. За пару месяцев пребывани, в тюрьме волей-неволей выучиваешь причины. Достаточно вспомнить, люди каких сортов пребывают здесь и за что, каковы их предпочтения и наклонности. Важно, кто ты теперь. Фэн Хуа — контрабандист и вопреки всему добрейшей души человек. По крайней мере, он не вызывал тошнотворного отвращения, как некоторые заключенные или один из сокамерников Чонвона, кто обожал вслух рассуждать по-мудацки. Хорошо, что отбитые рёбра и разукрашенное ссадинами лицо заставило его поумерить пыл, однако самому Чонвону становиться мишенью для надзирателей с дубинками или нечаянно получить парочку лет сверху не прельщало. Ян Чонвон собирался выйти из тюрьмы пораньше. Восемь с половиной лет — долгий срок. И слишком маленький для того, что он сделал. — Квон Джемин… Эй, щенок, — Фэн Хуа умудряется чуть ли не лечь на соседнее кресло, чтобы оказаться практически в проходе и заставить мужчину обратить на себя внимание. С оскалом шипит, — Если нас определят в одну камеру, я тебе язык на жопу на тяну, усёк? Ты, сучий выродок, ходи и оглядывайся. Будешь знать, как стукачить. Мудрость работает: «Молчание — золото». Чонвон на воле был болтливым среди близких и в компании тех, с кем испытывал комфорт. После смерти сестры изменилось многое, ну а здесь держаться тише воды и быть ниже травы не получалось так, как хотелось бы. Сам того не планируя, Чонвон стал объектом почти детского любопытства пахана. Какой-то привязанности на грани фола, когда тебе не разрешают — просят (читай: приказывают) сидеть рядом в столовой, когда тебе сразу разрешается участвовать в обороте курева, то есть сигареты получать или терять, например, после оказанной услуги или в качестве долга за проигранную партию в домино, картах. Не лезть на рожон и быть подле пахана, но и не слыть его шестёркой. Вытекающее из золотого молчания — золотая середина. Кан Соун — тот самый пахан по возрасту немногим старше него — смотрит на других нечитаемо, он расслаблен. Чонвон до сих пор не может понять, как за миловидной маской скрывается настолько разношёрстный человек. Нет, он не человек — не после трёх убийств, мошенничества и наличия обширных связей в игорном бизнесе. В свои двадцать семь этот некогда выросший на улице мальчик представлял ещё большую угрозу, чем, быть может, сам Чонвон в том самом состоянии. За всё вышеперечисленное всего-то три года под стражей в шикарных условиях? Блять, для Кан Соуна тюрьма — курорт с кучей обслуживающего персонала задаром. Ян Чонвон — любимый питомец. Кто-то типа вместо кота и товарища. Почувствовав на себе пристальный взгляд, старший резко поворачивает голову и улыбается. Лишь Соун умеет показывать очаровательные ямочки, когда чёлка немного по-ребячески спадает на лоб, и совершенно невинно прищуриваться. В подобные моменты справедливая дрожь проходит по телу. Потому что в тюрьме у Кан Соуна имеется бешеная власть, включающая в себя предоставление отдельной камеры, почти полностью свободное перемещение по всем блокам, более вкусная, съедобная еда и прочее. Это дьявол во плоти — с безупречной внешностью, нетронутой чернилами кожей и ласковыми улыбками, переполненными ядом. …На третий день пребывания за решёткой Ян Чонвон воочию узрел и услышал, что делали с отличившимися в худшем смысле. Как кипяток лился на обнажённые бёдра, а кожа пузырилась, словно вот-вот была готова лопнуть; как сдавленно орал пленник с кляпом во рту; каков был безумный взгляд мучителя. И увидел в отражении пахана — себя. Соун — олицетворение мрази, сейчас спящей внутри Чонвона. Наверное, поэтому Ян научился не бояться, не заискивать и не испытывать отвращение к этому человеку. Иногда они разговаривали, разговаривали много и ни о чём. Разумеется, когда охранники и прочие «вольные» позволяли привилегированному заключенному и обыкновенной швали вести светские беседы. — …Эй, Чон! — Фэн Хуа никак не унимается, — А ты бы кого трахнул? Ну, на воле. Чонвон промаргивается. Не сразу ловит нить, потому что задумчивость и привычка уходить в себя из него никак не выветривается. Проще говоря, её не выбили ни тюрьма, ни кое-кто сидящий по правую сторону, но на удивление молчащий всю дорогу и глядящий перед собой. Многим было лень произносить имя полностью, отчего настоящее сокращалось вполовину. Чонвону даже нравилось не слышать «Ян Чонвон» так часто, как было раньше. «2077», «Вон» или «Чон» — это в разы приятнее слуху. Как будто ты никоим образом не связан с человеком, который когда-то спокойно ходил по улице и не нёс статус серийного убийцы. — Боксёрскую грушу, — бросает беспристрастно и надеется, что от него отстанут. Тишина длиною в миг, после — заразительный хохот. Всё равно громче всех смеётся Кан Соун — запрокидывает голову, игнорируя стук дубинки по клетке и «молчать» от сопровождающего, обязанного следить за порядком. Вновь показываются эти милые ямочки. Но Ян Чонвон знает, что это — напускное. — Правильно, правильно… — произносит Гвинам (его фамилию и не вспомнить, разве что порядковый номер — «2187») и, обернувшись через плечо, красноречиво играет бровями. — Нашему бойцу только и нужна, что боксёрская груша. Думаю, в новом доме найдётся. Хён, не так ли? Гвинаму едва стукнуло двадцать два, и для него все присутствующие считались хёнами. Но, если сумасшедшие традиционно делились на три разряда, он относился именно к последнему — неосознанный тупица. Гвинам не понимал, что молол его язык, к кому и как он обращался, хоть и знал, что за неподчинением незамедлительно следовало наказание. Брошенное Кан Соуну «хён» — русская рулетка. Второй разряд — отбитые нахуй. Такие и не пытаются скрывать своего безумия, они составляют больший кусок от пирога под названием «Заключённые». Если не брать в обиход двух человек вместе с Гвинамом, остальные как раз слеплены из этого теста. Первые — осознанные, полностью контролирующие собственное поведение и прекрасно осознающие всё: начиная от мотива и предпосылок к совершению преступления, заканчивая далёкими последствиями. Кан Соун не зря бросил уже в четвёртую встречу ту странную фразу, ставшую чуть ли не пророческой для Чонвона: «Ты мне нравишься, — произнёс и оттянул языком щёку, склонив голову право, но его поза и непристойный жест никак не сочетались с невинным выражением лица. Ткнул указательным пальцем в нашивку с чонвоновым порядковым номером и продолжил веселее. — Нам будет весело, понимаешь? Я вижу себя…» — Я люблю себя и никого больше, — и, чёрт побери, ублюдок с пшеничными волосами опять оттягивает языком щёку. Нивелирование на грани ребяческого кривляния и пошлятины. За пределами автобуса не видно ничего, но и не надо. Ян Чонвон понимает из разговора: херня творится у сопровождающих с рацией, а менять маршрут нельзя. Если приказали перевезти заключенных на новое место, так тому и быть. Но вот — опять-таки — загвоздка. Перевозили не простых. Неизвестный вирус не заставил руководство распределить всех куда подальше или закрыть тюрьму на карантин. Вывод: к переводу причастен Кан Соун и его знакомые за пределами высоких стен с колючей проволокой. В этом есть логичное зерно, потому как Соун был весьма чистоплотным и брезгливым. (не к крови). Побоялся заразиться и сдохнуть от ничем не понижающейся температуры тела, как, по слухам, помер первый несчастный? А болтовня про бешенство и укусы? Раз так, он непременно потребует с Чонвона «спасибо» — и ведь не откупишься. Их отношения не представляли собой ничего, что могло бы приблизиться к статусу закадычных друзей, но Кан Соун отличался от окружающих тем, что видел насквозь его и умел показывать отражение. Благодаря старшему Чонвон понял: не выплеснул ненависть до конца, непременно свершил бы (и свершит) месть за сестру и после того, как отсидел бы (отсидит) срок. Что ничуть не раскаивался в содеянном.

***

«Что-то не так, — пульсом бьётся в висках, рассекая спёртый воздух с примесью пота и дезодоранта чистоплюя Кан Соуна, — что-то определённо не так». Они переглядываются — пахан тоже взволнован. Чонвон, видя такое же осознание на чужом лице-дефис-в собственном отражении, не стал спрашивать, почему автобус вдруг остановился. Их сопровождали и сразу предупредили о том, что путь от тюрьмы Хуньхэ до нового обиталища где-то за пределами города Аньян занимал около трёх часов. Неудивительно, что долго — соблюдение скоростного режима и строгих правил перевозки для тех отбросов, имеющих нехорошую характеристику. Гвинам был склонен к садизму. «3001», переведённый полтора месяца назад к ним в блок, поговаривали, пытался всадить доктору на осмотре карандаш в глотку. Доктору Муну повезло вовремя заметить странное копошение и увернуться от резкого выпада. Дальше подоспели охранники. «2348» сломал сокамернику шею, хотя официальной версией считалось падение на скользком полу. И плевать, что в тот день никто полы-то и не мыл, а воде пролиться было неоткуда. Что по поводу других, сказать было сложно, но мало кто «сидел на жопе ровно», как Фэн Хуа или абсолютно не нуждающийся в чем-нибудь этаком Кан Соун. Последний развлекался по-своему. Так что в развлечении порой косвенно участвовали начальник тюрьмы, начальник охраны и иже с ними. Отмывать деньги надо красиво, как и вести бизнес внутри тюрьмы, не так ли? У Ян Чонвона написано в личной карте мало и непрофессионально:       «На любое сексуальное или физическое насилие по отношению к женщинам, включая упоминания, возникает неконтролируемая агрессия. Отсутствие сожалений за содеянное. Склонен к побегу». К побегу, блять? Бежать куда? К кому? Зачем-то открывается дверь автобуса, звучат чьи-то голоса и, кажется, отдалённо выстрелы. Первое, что приходит в голову: «Наивный недоумок решил попытать удачу средь бела дня, поэтому сторожевые сейчас, играючи, отстреливают беглеца-идиота». Но нет — душераздирающий крик и очередная волна выстрелов не вяжутся с выстроенной в представлении картинкой. Что-то резко впечатывается в бампер, отлетает, и вновь бьётся. Автобус немного потряхивает — по-настоящему испуганный Гвинам орёт. Поведение конвоира и водителя не по правилам — фигура последнего срывается будто бы прочь из салона, а вскоре заваливается обратно. Мужчина кричит и тянется к панели (обзор дерьмовый, однако додумывать никто не запрещает), и в следующую секунду раздаётся истошный вопль и хрип. Дальше — ад. У некоторых, работающих в тюрьме и отбывающих наказание, имелось специфичное чувство юмора — бесспорно. Но никто в здравом уме не позволил бы совершить подобное даже забавы ради, ведь всё чересчур правдоподобно. Люди, если этих тварей с вполне естественными смертельными ранами, при наличии коих нельзя не то что дышать, а двигаться, просачиваются внутрь. Слышно, как плоть отрывают от костей зубами, как трещит форма охранника, и аромат крови заполняет всё вокруг. — Сукин ты сын, приди в себя! — орёт Гвинам, но лишь приказ Соуна побуждает побледневшего конвоира, сидящего в начале салона, дрожащими руками начать освобождать заключённых. Первым счастливчиком, разумеется, выступает Кан Соун, а дальше «спаситель» басом кричит: «Освободи других! И без выкрутасов, потому что я буду стрелять на поражение!». Его угроза звучит жалко на фоне того, что крики и стрельба снаружи усиливаются, а некогда водитель становится обглоданным трупом. Чавканье.

(вкусно?

довольны?

а тебе хорошо, Чонвон?)

Будучи поклонником ужастиков наравне с сестрой, Чонвон любил тематику зомби. Но ни за что в жизни не подумал бы, что однажды оказался бы в ситуации вроде этой. Если ключ не попадёт к нему в руки, можно смело прощаться с жизнью, потому что ходячие мертвецы — не иначе, — рыча и скаля зубы, норовят ворваться внутрь. У конвоира действительно в кобуре пистолет, и со страха идиот роняет оружие на пол, а когда наклоняется — хватают за рукав. Через клетку ободранные, уродливые пальцы отовсюду вцепляются в него поистине мёртвой хваткой. Сопровождающий зовёт на помощь. Но. Соун освобождает вторым Чонвона, затем бросает ключ нервному Гвинаму, который ближе всех оказывается к рвущему глотку мужчине. Заключённый пинает конвоира в спину, и в следующую секунду от щеки мужчины откусывают огромным ломоть. Виден язык, ряд зубов, что заливает кровь, и оставшаяся плоть. — Как выбираться отсюда, блять?! — Гвинам заливается безумным хохотом с примесью чистого, поистине животного ужаса. — Забери ключи от клетки, — подсказывает кто-то из осужденных, — Они должны быть у него на поясе. — Пошёл нахуй! Сам бери! Чонвон молча потирает запястье, чувствуя, что чужая ладонь ещё лежит на его спине. Соун бросает короткий взгляд и за мгновение до чонвонового «я в порядке» отворачивается. Пахан подходит к высоко расположенному маленькому окошку, пока охрипший от шока конвоир цепляется за его штанину, и невозмутимо пытается разглядеть обстановку. Что снится тем, кто от реальности пробудиться не может? Череда выстрелов. Два-три мертвеца (в этом кровавом месиве и аду снаружи трудно разобрать), судя по всему, выбираются наружу на более… впечатляющий шум. Но двое до сих пор тут и, стоит несчастному конвоиру, недавно имевшему власть и служебное оружие, затихнуть, они опять тянутся сюда. Кан Соун говорил о себе, если честно, мало. А информация в общих чертах и без подробностей — не то. Но он одобрительно качал головой и приподнимал уголки пухлых бледных губ, когда говорил Чонвон. Ему нравилось копаться в душах людей, глядеть в зеркало и видеть «того, кто мне как родной брат». И потому не возникло никаких вопросов, где Кан Соун научился обращаться с оружием (человек, который собирался после выхода на волю открыть свой мафиозный бизнес, не мог не уметь стрелять). Он снимает пистолет с предохранителя, лениво прищуривает левый глаз и, просовывая дуло в щель, стреляет мертвецу в гражданской одежде в область рёбер — где-то близко к сердцу. Эхо жуткое, Гвинам ноет и затыкает двумя ладонями уши: — Так громко!.. У меня перепонки сейчас лопнут! Сбоку Фэн Хуа бормочет «спасибо» — какая ирония — заядлому стукачу Квон Джемину, дрожащему как осиный лист. В следующую секунду кулак Хуа встречается со смазливым личиком паренька, пускай едва ли пареньком разумно называть человека за тридцать. Потасовка на кровавом пиру. Чонвон забирается на сидения и переступает через ряды, чтобы оказаться рядом с паханом и не быть втянутым в драку. Может, попадающие на зону и впрямь безнадёжны, раз в такой момент начинают собачиться между собой. Но он спокоен: победа заранее предопределена и достанется отнюдь не любителю докладывать обо всём начальнику. — Нет? Ясно, а тогда вот так… — Соун на пробу стреляет во второй раз — меж бровей — и тело кулем валится наземь. Следующим оказывается охранник тюрьмы. «Стрелять в голову», — догадывается Чонвон, и эта мысль тоской проходится по венам. Сыльги бы непременно вырвало от столь жуткого зрелища воочию. Кан открывает клетку. Как слепые котята или утиный выводок, пихая друг друга локтями, заключённые спешат за ним. На улице картина не столь радужная — апокалипсис в чистом виде. Тюрьма горит. Ворота на въезде распахнуты, неподалёку валяется перевёрнутый автобус (предшественники добрались до нового «дома» тоже не слишком-то удачно?) и стоят полицейские машины с распахнутыми дверьми. Сквозь чёрный густой дым и прочее нельзя распознать: кто, что и почему. — Что делать, хён?! Что нам делать?! — у Гвинама истерика, он оттягивает густые волосы на затылке и широко распахивает глаза, пялясь в одну точку перед собой. — Что же делать?! — Заткнись, — огрызается Соун. Даже он не знает, как быть. Краем глаза Чонвон улавливает, что трое заключённых, пользуясь положением, убегают. Решение отчасти верное, однако рисковать и пешком пытаться слинять опрометчиво. Сознание Чонвона — мерзкое варево из полудрёмы, неверия и равнодушия, — но только при данном раскладе и удаётся мыслить рационально. Ян раскрывает рот, чтобы обратиться к старшему, но его прерывает звук падения и крик. Квон Джемин валится на пыльную землю, прижимает ладонь к шее, откуда фотаном льётся алая жидкость. Следом из автобуса выбирается водитель — с висящими наружу остатками кишок и зияющими белоснежными рёбрами он заваливается на Джемина и начинает заключённого есть. После смерти становишься мертвецом, который ходит и жрёт живых? В комиксах сестры и фильмах было нечто вроде такого. Вирус передаётся через укус? В тюрьме ходили слухи, что заразившиеся в том блоке вели себя странно. Всё списали на вспышку бешенства как минимум из-за высокой температуры у несчастных. Одиннадцать минус один покойник и минус трое беглецов — итого семь. Компания сомнительная, зато инстинкты перекрывают голос разума, что требует последовать примеру «3001», «2348» и Юнхо — вору-рецидивисту. Соун брезгливо суёт пистолет себе за пояс, командуя: — Надо валить. — Н-но… — слабо возражает Пак Сэрим. Неудивительно: потому что этот заключённый старался пользоваться чонвоновой тактикой и обычно нигде не отсвечивать, соблюдать правила. Понятно его желание не получить при поимке «склонен к побегу» и парочку лет сверху. Зрительный контакт. Кан Соун хватает парня за грудки и выплёвывает, обращаясь уже ко всем без исключения: — Чонвон, Хуа и Гвинам — за мной. Другие могут отправляться на все четыре стороны и еба… Хуже, что, вдоволь нажравшись свежатины, охранник поднимается на израненных при падении ногах и бросается к «2370». Заключённый держит мертвеца на расстоянии вытянутой руки и умоляет помочь ему. Не получается — конвоир с обезображенным лицом помогает «добыть» еду. Чонвон смотрит жадно: лужа крови, растекающаяся под «2370», напоминает о былом. Пахан болюче сжимает предплечье, просит поскорее свалить прочь, но оторваться от знакомого зрелища и ему тяжело. (столько тогда было крови: меньше или больше? обидчики сестры испытывали муки?) — Мать твою, очнись! Надо бежать. Ото всех, включая себя.