Слышащая тишину

Прошло почти два года с того дня, как Сия вонзила кинжал себе в сердце. Пандора залечивала раны. Лес зеленел, океан шумел, икраны снова кружили в небе. Мангкван, оставшиеся в живых, постепенно возвращались к нормальной жизни — некоторые ушли в другие кланы, другие осели в лесу, приняв законы Эйвы. Но некоторые раны не заживали так быстро. Нетейам стал другим. Он больше не смеялся громко, не шутил с Ло’аком, не подкалывал Кири. Он делал свою работу — охотился, тренировал молодых воинов, помогал отцу с советом. Но внутри него будто погас огонь. — Ты слишком много работаешь, — сказала ему однажды Нейтири. — Так надо, — ответил он коротко и ушёл в лес. Он часто уходил туда, где они с Сией сидели на скале, смотрели на звёзды и шептали «я тебя вижу». Иногда он разговаривал с ней — с пустотой, с ветром, с Эйвой. — Ты не представляешь, как мне тебя не хватает, — говорил он. — Каждый день. Каждую ночь. Я вижу тебя во сне, а просыпаюсь — и тебя нет. Первые месяцы после её смерти Нейтири не могла смотреть на сына. Слишком сильно он напоминал ей о той, кого они потеряли. Она плакала по ночам, прижимая к груди бусину, которую когда-то вплела в косу Сии. Джейк держался — он должен был быть сильным для всех. Но даже он иногда замирал, глядя в пустоту, и Нейтири знала: он вспоминает ту девушку, которая назвала его отцом. Ло’ак и Цирей поженились через год после битвы. Свадьба была скромной — все боялись веселиться слишком громко, будто радость могла потревожить память павших. Но Цирей настояла на танцах, и Ло’ак впервые за долгое время улыбнулся. Кири стала жрицей. Мо’ат передала ей свои знания, и теперь Кири лечила раненых, помогала роженицам, шептала молитвы Эйве. Но в её глазах навсегда осталась грусть — она потеряла сестру, которая понимала её как никто. Аонунг вернулся в рифы, но часто навещал лесных. Ронал подарила жизнь ещё одному ребёнку — девочке, которую назвали Сия’ру, что означало «свет тьмы». В память о той, кто спас их всех. Рохто похоронили с почестями. Его имя вырезали на Древе Голосов, и каждый год в день битвы рифовые приносили цветы к тому месту. Тук выросла. Ей было уже почти столько же, сколько Сии, когда та впервые пришла в их деревню. Она часто спрашивала мать: «А Сия действительно была такой крутой, как говорят?» — Действительно, — отвечала Нейтири. — Ещё круче. В тот день молодёжь собралась у костра. Ло’ак, Цирей, Кири, Аонунг (он как раз приехал погостить), Нетейам и Тук. — Расскажи ещё раз, как Сия победила Ва’ру! — попросила Тук. — Мы рассказывали уже сто раз, — усмехнулся Ло’ак. — А я хочу в сто первый! Нетейам молчал. Он сидел в стороне, поглаживая бусину на своей косе — ту, что когда-то вплела Сия. Вдруг из-за деревьев раздался детский смех. Это малыши из племени играли в свою игру. — Я — Ва’ру! — закричал мальчик лет пяти, надев на голову чёрный плащ. — Я заберу ваши души! — А я — Стрела Эйвы! — ответила девочка чуть постарше, сжимая в руке палку, изображающую лук. — Я спасу всех! Они начали кружить друг вокруг друга, изображая битву. — Умри, тьма! — крикнула девочка, тыча палкой в мальчика. — Ай, я умер! — он упал на траву, закатил глаза. — Но я вернусь! Потому что тьма бессмертна! — А Стрела Эйвы её победит! — заявила девочка, вставая на камень. — Потому что она — дочь двух начал! — Ура Стреле Эйвы! — закричали другие дети, подбегая к ним. Кири улыбнулась сквозь слёзы. Ло’ак обнял Цирей. — Они помнят её, — прошептала Цирей. — Все помнят, — ответил Ло’ак. Нетейам смотрел на детей, и его сердце сжалось. Ему показалось, что та девочка, которая играла Сию, была чуть похожа на неё — та же решимость, тот же огонь в глазах. — Она жива, — вдруг сказал он. — В их играх. В наших воспоминаниях. В каждом рассвете, который мы встречаем. — Ты прав, — сказала Кири, садясь рядом. — Она никогда не умрёт по-настоящему. Пока мы помним. Нетейам кивнул. Достал из-за пазухи бусину — ту самую, из корня вечного дерева — и сжал в кулаке. — Я тебя вижу, — прошептал он. — Всегда. Дети продолжали играть, смеяться, выкрикивать её имя. А в небе зажглась первая звезда — яркая, как та, что зажглась в ночь её смерти, но теперь она не гасла. Потому что надежда жива. Память жива. Она жива.