Мой маленький мир

Феликсу исполнилось восемнадцать ровно в тот день, когда он в последний раз назвал квартиру бабушки «чужим местом». — Забирайте ключи и не нойте, — сказала мать, сунув ему в руку потрёпанный конверт. — Там всё оформлено на тебя. Коммуналку оплатишь сам. У нас теперь свои расходы. «Свои расходы» означали новую машину отчима. Феликс это знал, потому что слышал, как они обсуждали это ночью, когда думали, что он спит. Он взял конверт, взял за руку четырёхлетнего Ли Дана, тогда он ещё не привык называть его полным именем, взял рюкзак со сменой одеждой, остальное он заберет позднее и вышел, не оглядываясь. Дан тащил за собой плюшевого динозавра, которого отказывался выпускать из рук уже второй год. Динозавр был перешитым и пах бабушкиным шкафом, но для Дана он был целым миром. — Хён-а, а там будут мультики? — спросил Дан, когда они садились в автобус. — Будет, — ответил Феликс. — Всё будет. Он не знал, врёт ли. В квартире у бабушки Квартира оказалась маленькой, старой, с запахом бабушкиных духов и вечно текущим краном на кухне. Две комнаты: одна —проходная, вторая — с окном во двор, где вечно кричали дети с площадки во дворе. Феликс отдал Дану комнату с окном — там было светлее. Себе забрал проходную, где вместо двери висела занавеска из старых штор. — Наш дом, — сказал Феликс, опускаясь на корточки перед братом. — Нравится? Дан осмотрелся, потрогал обои с медведями, постучал по батарее и важно кивнул: — Хороший дом. А мама придёт? Феликс сглотнул. — Мама... у неё теперь другой дом. Но мы будем к ней ездить. Обещаю. Он знал, что не поедет. И Дан, кажется, тоже знал — потому что просто обнял динозавра крепче и уткнулся носом в плечо брата. — Ладно. Тогда ты будешь моей мамой, — сказал Дан. Феликс не заплакал. Ему было восемнадцать, он считал себя взрослым. Но в ту секунду что-то внутри него треснуло не сломалось. Через месяц Феликс понял, что бабушкиных накоплений хватит максимум на три месяца, если питаться одним рисом и кимчи. Он устроился бариста в круглосуточную кофейню «кофейный мир» — дурацкое название, дурацкий график, дурацкая начальница, которая называла его «Лисенком», но платила чуть больше если он хорошо себя вел. Но это были деньги. А на деньги — еда, садик для Дана, одежда, которая быстро росла вместе с братом. Дан ходил в садик «Радуга» неподалёку. Родители Феликса — мать и отчим — исправно переводили деньги на оплату, потому что, как сказала мать в редком звонке, «это наша обязанность по закону, не подумай, что мы о тебе заботимся». Феликс не подумал. Он давно перестал ждать от них заботы. Проблемы начались, когда навалилось всё сразу. Колледж требовал сдать курсовую по корейской литературе — Феликс не читал ничего, уже месяц. Начальница ввела ночные смены, потому что «молодой, пусть работает». Дан заболел — обычная простуда, но с ним нужно было сидеть, а няня стоила денег, которых не было. Феликс отпахал три ночи подряд, сдал курсовую на трояк, получил выговор за опоздания и пришёл домой в четыре утра с единственным желанием — упасть и не вставать. Дан не спал. Он сидел на кухне, включил телевизор на полную громкость и рассыпал по полу хлопья, которые пытался есть прямо из пачки. — Хён! — обрадовался он. — Ты пришёл! Я хочу мультики! — Который час? — прохрипел Феликс. — Не знаю. А давай печеньки? Феликс посмотрел на разлитое молоко на столе, на хлопья под ногами, на счастливое, лицо парня, он был умным, но сегодня вел себя не так, как обычно — и внутри него что-то щёлкнуло. Терпение уже на пределе. — Ты что творишь? — сказал он голосом, которого сам от себя не слышал. — У нас есть печеньки? Нет! У нас есть дошик на три дня, потому что я пашу как лошадь, а ты... ты... я не могу больше, Дан! Не могу! Я хочу спать, я хочу есть, я хочу, чтобы всё это кончилось, а ты... просто иди в комнату. Пожалуйста. Просто иди. Он не кричал. Он почти шептал. И это было страшнее крика. Дан замер. Его нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами — но он не заплакал сразу. Он смотрел на Феликса, как на чужого дядю, который вдруг зашёл в дом и начал говорить странные слова. — Хён? — тихо спросил он. — Ты злой? Феликс закрыл лицо руками. — Нет, я просто устал. Иди спать, Данни. Дан взял своего динозавра, слез со стула и, шаркая тапками, ушёл в комнату. Через минуту оттуда послышался тихий плач — не громкий, сдержанный, как будто он боялся, что брат услышит и рассердится ещё больше. Феликс не пошёл утешать. Он сел на пол в коридоре, прислонился спиной к стене и просидел так до утра. Это стало закономерностью. Учёба давила — Феликс спал на парах или же пропускал. Работа давила — начальница штрафовала за каждый пролитый кофе. Деньги таяли. А Дан — маленький, шумный, вечно голодный, вечно требующий внимания — становился самым лёгким и самым близким объектом для срыва. Феликс никогда его не бил. Ни разу. Но кричал. Кричал часто. За рассыпанные конфеты, печенье — «Какого чёрта ты не можешь аккуратно?!». За потерянную игрушку — «Я не буду покупать новую, понял?! Денег нет!». За то, что Дан будил его в шесть утра в выходной — «Ты можешь просто заткнуться?! Всего на пять минут заткнуться?!» Дан сначала плакал. Потом привык. Научился не плакать при Феликсе — уходил в комнату, закрывал дверь и там, уткнувшись в динозавра, рыдал молча. Феликс это знал. И ненавидел себя. Но ничего не мог с собой сделать. Единственными людьми, которые удерживали его на плаву, были семеро. Они появились в его жизни в разное время — кто-то со школы, кто-то из колледжа, кто-то просто так, через общих знакомых. Но все они были такими же сломанными, как Феликс. Может, поэтому они держались друг за друга. Бан Чан — старший, хотя ему всего девятнадцать. С виду — красивый, уверенный, из богатой семьи. Но Феликс знал, что Чан возвращается в пустой дом, где родители говорят с ним только через прислугу, а сестру он воспитывает сам, потому что взрослым на неё наплевать. Чан никогда не жаловался — но иногда, когда никто не видит, он сидел на подоконнике и смотрел в одну точку по часу. Феликс боялся за него больше, чем за себя. Минхо — танцор с горящими глазами и вечной усмешкой. Только усмешка эта была защитой. Отец Минхо — профессор, уважаемый человек, который дома превращался в монстра. Не бил — нет. Он говорил. Говорил такие вещи, после которых хотелось перестать существовать. «Ты позор», «ты ошибка», «лучше бы ты не родился». Минхо жил с этим голосом в голове каждый день. И танцевал по ночам, чтобы заглушить его. Чанбин — громкий, шумный, вечно жестикулирующий. Но стоило его матери позвонить — и он замолкал. Брал трубку, слушал её бесконечные требования, и отвечал тихо: «Да, мама. Нет, мама. Я уже иду домой». Его мать была больна — не телом, умом. Она контролировала каждый его шаг, каждый вдох. Чанбин жил в клетке, даже не имея ключа. Хёнджин — красивый до боли, дорогой, с золотой карточкой в кармане и пустыми глазами. Родители покупали ему всё, кроме своего времени. На день рождения он получил уведомление о переводе на счёт и открытку с подписью «от отца». Хёнджин сжёг открытку. Карточкой пользовался — не потому что хотел, а потому что это было единственное «внимание», которое он получал. Хан — тот, кто смеялся громче всех и шутил про смерть. Он подрабатывал в баре «Чёрный петух» — месте, куда днём заходили обычные люди, а ночью — мафия. Хан видел такое, от чего у нормального человека крыша поехала бы. Но у Хана крыша уже поехала — он был барменом баре и знал, что однажды может не выйти оттуда живым. Но уйти не мог — должен был хозяину, который его вытащил и обеспечил работой. Сынмин — тихий, вежливый, всегда с улыбкой. Эту улыбку он надевал каждое утро, как маску. Дома его ждала пьющая мать, которая в запое говорила сыну, что он — ошибка, неудачник, причина всех её проблем. Сынмин научился не верить ей. Но иногда, когда он оставался один, её голос звучал громче, чем любой другой. Чонин — самый младший, семнадцать лет, но взгляд старика. Родители развелись, когда ему было пять, и с тех пор он был «чемоданом» — переезжал от мамы к папе и обратно, пока те не нашли новых семей. В итоге Чонина «передали» бабушке, которая любила, но не могла дать ему то, что нужно — чувство, что он кому-то нужен. Восемь сломанных осколков, которые собрались в одно целое. Феликс знал, что если бы не они — он бы давно сдался. Бросил бы учёбу. Уволился. Свел бы с жизнью счеты, оставив Дана с матерью, которая даже не перезванивала. Но они не давали ему упасть. Когда Феликс срывался на брате, потом, в баре «Чёрный петух» в те разы, когда хан не работал, а просто сидел с ними за столом, кто-нибудь обязательно говорил нужные слова. Феликс слушал. Кивал. Обещал себе, что больше никогда не сорвётся. И срывался снова.