Крыша
31 мая 2026 г., 01:12
На школьную крышу вели железные ступеньки, дверь не запиралась замок сломался ещё в прошлом семестре, и охранник махнул рукой: «Всё равно никто туда не ходит, холодно».
Но сегодня было не холодно. Середина весны выдалась тёплой, почти летней, солнце висело над городом, разгоняя остатки утренних облаков, и ветер, который обычно выдувал последние мысли из головы, сейчас был ласковым, почти невесомым.
Феликс сидел на краю крыши, свесив ноги вниз. Под ним четыре этажа, парковка, деревья, которые только начали зеленеть, и маленькие фигурки людей, спешащих по своим делам. Он смотрел на них и думал: интересно, у кого-то из них тоже сейчас есть полчаса тишины между парами и куча невыученных стихов?
— Ты упадёшь, — сказал Минхо, устроившийся на бетонном блоке вентиляции.
— Не упаду.
— Все так говорят перед тем, как упасть.
— Я держусь.
— Держись крепче.
Феликс усмехнулся и покачал ногами сильнее, демонстративно игнорируя предупреждение.
Чанбин стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к кирпичной стене, и курил. Медленно, смакуя каждую затяжку, хотя курить он не любил, это была дань атмосфере. Крыша, солнце, компания — почему бы не сделать вид, что ты плохой парень из кино?
— Дай и мне, — попросил Хан, подходя ближе.
— Ты бросил.
— Я всегда бросаю. И всегда начинаю заново.
Чанбин протянул сигарету. Хан затянулся, закашлялся, выругался и вернул обратно.
— Дрянь, — сказал он.
— А чего ожидал?
— Не знаю. Вкуса детства?
— В твоём детстве не было сигарет.
— В моём детстве не было многого.
Разговор затих. Хан опустился на бетон, скрестив ноги, и уставился в небо.
Сынмин сидел на корточках у самой стены и что-то строчил в своём вечном блокноте. Не конспекты — на этот раз он рисовал. Маленькие наброски карандашом: профиль Чана, смешную рожицу Хёнджина, кота, которого он видел утром у входа.
— Ты будешь художником, — сказал Чонин, сидя рядом и заглядывая через плечо.
— Нет, я буду тем, кто рисует художников, — ответил Сынмин, не поднимая головы.
— Это одно и то же.
— Нет. Художник страдает от вдохновения, а я страдаю от жизни.
Чонин не нашёлся, что ответить. Он просто положил голову на колени и закрыл глаза.
Хёнджин лежал на спине посреди крыши — на старой картонке, которую притащил неизвестно откуда. Руки за голову, глаза закрыты, лицо расслабленное. Сейчас он не был похож на богатого мальчика из хорошей семьи. Сейчас он был просто уставшим парнем, которому хотелось, чтобы время остановилось.
— Ты испачкаешь куртку, — заметил Чан.
— Это старая.
— Она стоит как моя стипендия за полгода.
— Тем более, — Хёнджин открыл один глаз. — Пусть почувствует себя полезной. Чан покачал голом и больше не спорил.
Бан Чан стоял ближе всех к двери — как будто на страже, хотя никто не собирался их проверять. Преподаватель по корейской литературе, дядя Сон, был слишком стар, чтобы карабкаться на крышу. Он считал студентов на пальцах одной руки — если большинство в аудитории, он счастлив.
— Как думаете, что он сейчас будет рассказывает? — спросил Чан, поворачиваясь ко всем.
— Про любовь, — ответил Минхо.
— Про смерть, — добавил Хан.
— Про любовь и смерть одновременно, — уточнил Сынмин. — Это корейская литература.
— Всё поэты какие-то депрессивные, — вздохнул Чанбин, затушив сигарету о подошву кроссовка. — Ни одного весёлого стихотворения.
— Весёлые стихи пишут про котиков, — сказал Чонин. — А корейские поэты котиков не любят.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую.
Феликс слушал их — этот бессмысленный, тёплый трёп — и улыбался. Он не помнил, когда в последний раз мог вот так просто сидеть, никуда не спешить, не думать о смене, о деньгах, о том, что Дан один дома или что нужно бежать забирать его из садика. Сегодня Хана и Дан были в садике — Чан обещал забрать их позже, чтобы Феликс выдохнул.
— Спасибо, — сказал он вдруг.
— За что? — спросил Чан.
— За то, что мы тут. Все.
— Ты становишься сентиментальным, — заметил Хёнджин, не открывая глаз.
— Может быть.
— Это из-за весны.
— Из-за вас, — поправил Феликс.
Повисла тишина. Неловкая — та, которая бывает, когда кто-то говорит слишком честно, и все чувствуют себя голыми.
Потом Хан рассмеялся.
— Ну, Феликс, ну, блин, ты нас сейчас всех растрогаешь.
— Я не плачу.
— Я тоже, просто у меня аллергия на искренность.
— На что ты вообще не аллергик? — спросил Минхо.
— На проблемы, к ним я привык.
— Это не аллергия.
— Какая разница. Главное, что я всё ещё здесь.
Хан потянулся, хрустнул шеей и опрокинулся на спину, прямо на бетон, не боясь ни грязи, ни холода.
— Лепота, — сказал он, глядя в небо. — Солнце греет, друзья рядом, пары прогуляли. Чего ещё человеку для счастья надо?
— Денег, — выдохнул Хёнджин.
— Денег у тебя и так много.
— А счастья мало.
— Потому что ты не умеешь радоваться простым вещам, — вставил Чанбин.
— Я умею, я радуюсь, когда вы молчите хотя бы пять минут.
— Так молчи сам.
— Я и молчу.
— А говоришь громко.
Хёнджин приоткрыл один глаз и лениво показал Чанбину средний палец. Тот только ухмыльнулся.
— Дети, — вздохнул Чан. — Вы как Хана с Даном.
— Мы лучше, — обиделся Чанбин. — Они хотя бы дерутся редко.
— Я видел, как Дан отобрал у Ханы пончик, он дрался за него как лев.
— Это был священный пончик, — пояснил Феликс. — С розовой глазурью, такие не отдают.
— Я воспитаю из неё воина, — мечтательно произнёс Чан.
— Она и так воин, ты просто не видел, как она разговаривает с воспитательницей, когда та не даёт ей сладкого.
— Боюсь представить.
Из динамика школьной системы грянул звонок — резкий, противный, как звук будильника в понедельник утром. Все вздрогнули. Даже Хёнджин сел.
— Конец большой перемены, — констатировал Сынмин, сверившись с часами.
— Или начало скуки, — добавил Хан.
Никто не пошевелился. Они смотрели друг на друга, восемь парней, которые должны были сейчас спускаться вниз, в душную аудиторию, писать под диктовку старого дяди Сона о том, как красиво умирать за родину.
— Не пойду, — сказал Феликс.
— Я тоже, — добавил Чанбин.
— И я, — Минхо скрестил руки на груди.
— Давайте сегодня просто... останемся здесь? — предложил Чонин робко, как будто боялся, что ему откажут.
Чан посмотрел на дверь, потом на небо, потом на всех остальных.
— Корейская литература никуда не денется, — сказал он. — А такой день может больше не повториться.
— Ты про солнце? — спросил Хан.
— Я про нас.
На крыше снова стало тихо. Кто-то кажется, Чан достал телефон и сделал фотографию. Феликс заметил, но не спросил зачем, он просто смотрел.
— Ладно, — сказал он, поварачиваясь к ним. — Остаёмся.
— Ты и так оставался, — заметил Хёнджин.
— Теперь официально, с этого момента я прогульщик, зовите меня бунтарь.
— Ты, бунтарь, который боится начальницу в кофейне?
— Это разные виды смелости. Там я трус, здесь — герой.
— Логично, — кивнул Хан.
Феликс встал с бетона, подошёл к остальным и рухнул на картонку рядом с Хёнджином.
— Подвинься, принц.
— Сам подвинься.
— Не хочу.
Они лежали плечом к плечу трое на картонке,пятеро на бетоне и смотрели в небо. Облака плыли медленно, как ленивые корабли, где-то внизу шумел город. Звонок на пару давно отзвенел, но никто не ушёл.
— Интересно, — сказал Чонин, — а что бы мы делали, если бы не встретились?
— Всё то же самое, — ответил Минхо. — Только грустнее.
— Намного грустнее, — добавил Хан.
— Я бы не выжил, — признался Феликс.
Все замолчали, это было слишком честно даже для этого разговора.
— А я бы выжил, — сказал Хёнджин. — Но был бы мудаком.
— Ты и сейчас мудак, — улыбнулся Чанбин.
— Но меньшим.
Потом они начали спорить о том, кто из них самый мудак, а кто самый полезный. Спор перерос в драку камушками, которые отвалились от стены, поэтому они просто толкались и смеялись. Чан пытался их утихомирить, но потом сдался и присоединился. Сынмин отполз в сторону с блокнотом, чтобы его не затоптали, и продолжил рисовать. Чонин визжал, когда Хан подхватил его на руки и закружил.
Феликс стоял в стороне, смотрел на эту вакханалию и чувствовал спокойствие. Впервые за долгое время тихо, ровно, без тревоги в груди. Он не знал, сколько это продлится, час, день, неделя. Но сейчас сейчас было хорошо, а хорошие моменты нужно проживать полностью, не оглядываясь назад.
— Эй, Ликс! — крикнул Чанбин. — Хватит мечтать! Иди сюда!
Феликс улыбнулся и шагнул в круг.
А на крыше всё так же светило солнце.
В чате после прогулки:
Сынмин: Дядя Сон спросил, где вы. Я сказал, что вы все заболели.
Чанбин: Чем?
Сынмин: Весенним обострением.
Минхо: Это заразно?
Сынмин: Очень. Я уже тоже заболел.
Хан: Дядя Сон поверил?
Сынмин: Он спросил, можно ли подхватить это от вас. Я сказал, что только если обниматься.
Хёнджин: Мы не обнимаемся.
Чонин: Неправда, я обнимаюсь.
Феликсу: Ты не в счёт, ты ребёнок.
Чонин: Мне семнадцатьФеликс: Вот именно.
Чан: Ладно, хватит, завтра идём на пары. Хан: Спорим, нет? Чан: Не спорю, потому что знаю, что не пойдём. Чат взорвался смайликами, а Феликс, сидя в пустой квартире, дан все еще в садике, прочитал всё, улыбнулся и убрал телефон. Завтра будет новый день, а сегодня просто спокойный вечер. Он лёг на диван, накрылся пледом и закрыл глаза и заснул без слов, впервые за много ночей.
