Лето, когда остановился поезд

«Когда кончается вода,

кончаются и обещания не кричать

друг на друга.»

___________________________

— Кормак Маккарти, «Дорога»

Глава 3. Предел.

      Чонин взял крекер, повертел в пальцах, но есть пока не стал. Вместо этого он вытянул руку перед собой и посмотрел на заходящее солнце через маленькую дырочку в печенье. Вокруг закат был густым, почти сиропным, малиновым, и этот цвет странно успокаивал. — Знаешь, почему я всё время её трогаю? — он коснулся пуговицы на шее, висевшей на тонкой цепочке.       Чан только покачал головой. Он сидел рядом, на крыше вагона, свесив ноги вниз, и слушал, как колёса выстукивают свой бесконечный ритм. — Это от мундира моего дедушки. Он говорил, что прошёл с ней войну. А когда вернулся, отпорол и отдал мне. Сказал: «Носи. Она счастливая». — Чонин замолчал. Ветер трепал его чёлку, закрывая глаза, и он не пытался её убрать. — Он умер в прошлом году. И знаешь, что самое дурацкое? Я даже не плакал. Просто сидел и крутил эту пуговицу, пока мать и сестра плакали. И с тех пор не могу остановиться.       Чан наблюдал за тем, как трава внизу становится изумрудной в последних лучах, как одуванчики и васильки темнеют, но не гниют. Просто солнце скрывается за горизонтом и свинцовыми тучами. В реальность его возвращало покачивание вагона и тихий голос Чонина, который звучал странно старше своего возраста. — У меня тоже есть сёстры. Две даже. Я орал на них точно так же, как сегодня на тебя. — Чонин покосился на него, но ничего не ответил, только пальцы на пуговице замерли. — Когда отец пил, а мать лежала в больнице, я был за старшего. И я думал: если я не буду орать, они не будут слушаться. Если не будут слушаться — всё развалится. А если всё развалится, то и они... — он запнулся, подбирая слово, но так и не подобрал. — А я их очень люблю. Глупо.       Чонин не стал ничего отвечать. Лишь коротко, почти незаметно кивнул сам себе и откусил наконец крекер. Крошки посыпались на колени, и он смахнул их вниз, на рельсы.       Они спустились с заходом солнца. Сначала Чан. Его встретили прискорбными взглядами, которые утопали в немой надежде и сочувствии: никто не знал, помирились они или нет, но спросить боялись. А когда увидели, что живой, спокойный, даже немного сонный Чонин спускается следом, лица тут же изменились. Феликс с Хёнджином прятали улыбки, усердно разглядывая стену. Йеджи впервые утвердительно кивнула Чану без слов и занялась своими делами. Минни сделала пару пометок в дневнике, а Чэвон, заглянув к ней через плечо, хихикнула в кулак и забрала свой блокнот обратно, шутливо погрозив пальцем: мол, не стыдно такое писать?       Все улеглись спать, где смогли постелить и поместиться. Вагон был просторным, но чего-то полезного и удобного в нём не имелось вовсе. Парни уступили девушкам ящики, помогли постелить одежду вместо простыней, а сами разлеглись на полу, подложив под головы рюкзаки. Хёнджин задвинул дверь с засовом, для безопасности, и приютился рядом с остальными. Спал он всегда чутко, просыпаясь от любого крика ночной птицы или сильного толчка вагона на стыках. Охранял.       В эту ночь особенно не спалось Феликсу. Он ворочался, постоянно переворачивался с боку на бок и тихо вздыхал, явно стараясь никого не разбудить, но получалось у него так себе. Хёнджин, лежавший рядом, тут же бесшумно, как кот сел, посмотрел на Феликса и тихо спросил: — Почему не спишь? Темноты боишься? — Если только немного, — глухо ответил Ликс, скидывая с себя кофту и заворачивая её себе под голову. — Даже когда я рядом? — От этой мысли ещё страшнее. Почему сам не спишь?       Хёнджин фыркнул, прикрывая рот ладонью, чтобы не шуметь. В темноте блеснули его глаза. Луна как раз выглянула из-за туч и на секунду осветила вагон серебром. — Я настолько страшный? Или, может, страшно-красивый?       Феликс всего-навсего цокнул языком и отвернулся к стене, закрывая глаза. Но Хёнджин заметил, как дрогнул уголок его губ. Не от раздражения, а почти от улыбки. Хван всё-таки отстал от него, укладываясь снова, но теперь чуть ближе, чем раньше. Совсем скоро оба погрузились в сон под еле слышную, тонкую, механическую, похожую на заведённую шкатулку колыбельную неизвестного вагона.

***

      К концу третьего дня вода почти кончилась.       Чэвон открыла блокнот, провела пальцем по столбцу туда-сюда, туда-сюда, перепроверяя, и сказала вслух то, что все боялись услышать: — Осталось две бутылки. На семь человек. На четыре дня.       Чан молча смотрел на пустые пластиковые бутылки, которые сиротливо валялись в углу. Никто ничего не говорил. Все понимали: если завтра не будет остановки, начнётся самое страшное. Жажда — это не голод. Голод можно обмануть, заглушить, перетерпеть. Жажду — сложнее.       Все старались не перерабатывать, берегли силы. Поезд шёл своим путём, не торопясь опоздать, если вообще было куда опаздывать. Хёнджин сделал последний глоток из своей бутылки и поморщился. Вода была тёплая, почти горячая, нагретая солнцем через пластик. Она совсем не освежала горло и ничуть не притупляла жажду даже на несколько минут. Он закрутил крышку и отложил бутылку в сторону, стараясь не думать о том, как пересохло во рту.       Феликс лениво, без прежнего азарта, медленно набирая себе из колоды по одной карте играл с Чонином. Щелбаны уже не считались, играли просто так, чтобы чем-то занять руки. Чэвон писала в своём дневнике истории. Она вела записи не только с продовольствием, но и фиксировала интересные мысли или моменты уже затупившимся карандашом, который приходилось то и дело подтачивать о край ящика. Минни и Йеджи обмахивались веером, одним на двоих, передавая его туда-сюда, пока Хёнджин и Чан сидели позади и тоже ловили потоки воздуха, как слепые котята, лениво переговариваясь между собой.       Напряжение не уходило, наоборот — нарастало с каждой минутой, с каждым желанием попить. Но все отвлекали себя, как могли. Чан был молчаливее обычного, даже мрачнее. К нему никто не лез лишний раз, не подходил и ничего не спрашивал. Кроме Йеджи. Ей смелости было не занимать. — Чёт сегодня ты не особо разговорчивый, — бросила она, заглядывая ему через плечо. — Раньше хоть командовал. А теперь тебя будто не существует. Испугался смерти?       Чан уже хотел ответить с горящими глазами, с готовой колкостью на языке, но когда случайно посмотрел на Чонина, который сидел в углу и крутил свою пуговицу, то тут же потух. Плечи опустились, взгляд ушёл в пол. — Раньше смерти не умрём, — пробормотал он. — Какие вы все кислые, — Феликс хлопнул картами по ящику и встал, потягиваясь. — Давайте лучше поиграем во что-нибудь. Все вместе. — Можно в города поиграть, — предложила Чэвон, но когда заметила пустые, безэнтузиастные глаза остальных, тяжело вздохнула и закатила глаза. — Ладно, тогда в слова. Куда уж проще? — Я первый! Комиссар, — выкрикнул Хёнджин с такой готовностью, будто ждал этого вопроса весь день, а то и всю жизнь. — Реквием, — поддержал Феликс. — Метро! — Менталитет! — Так, стоп, — остановил их Чан, неожиданно включаясь в игру. — Нужен порядок.       Все переглянулись и молча улыбнулись. Чан снова становился собой. — Ну давай, командуй, раз начал, — подтолкнула его плечом Йеджи, и в этом жесте не было вызова, только дружеская подначка. — Тогда порядок таков: Хёнджин, Чэвон, Феликс, Минни, Чонин, Йеджи, я. — Тогда я следующая. Роман, — продолжила Чэвон по новой эстафете.       Игра полилась своим чередом, и все понемногу развеселились. Жара, кажется, начала отступать. Или это просто вечерело? День заканчивался умиротворённо, даже расслабленно. Все проблемы отошли на второй план: сейчас шла борьба веков, турнир гениев, битва титанов мысли. В игре остались только Йеджи и Чан, и они называли всё новые и более непонятные слова, в существовании которых любой другой из оставшихся особо и не верил. Но все дружно кивали на каждое слово, как зрители на теннисном матче. — Амальгама! — вскрикнула Йеджи, вспомнив, кажется, последнее слово на эту злосчастную букву, и с надеждой посмотрела на Чана: мол, ну давай, сдавайся. — Хах. Атараксия.       Йеджи на секунду замерла, потом выпалила: — Ямбист!       Чан уже открыл рот, чтобы назвать своё слово, но не успел — вмешался Феликс. — Что такое ямбист? — Это тот, кто ямбами пишет, — пояснила Минни под удивлённый кивок Чэвон. — Какими ямами? — спросил Хёнджин с абсолютно серьёзным лицом, не имея ни малейшего представления о теме дискуссии.       Все рассмеялись, даже Чан, даже Йеджи. Феликс щёлкнул Хёнджина по лбу. — Дурак, не ямы, а ямбы. Это когда стихи красиво звучат. Как у Шекспира. Shall I compare thee to a summer's day? Thou art more lovely and more temperate: Rough winds do shake the darling buds of May, And summer's lease hath all too short a date.       Феликс продекламировал это с таким выражением, будто стоял на театральной сцене, а не сидел в пыльном товарном вагоне. На секунду все замерли, даже ветер, кажется, притих, а потом Хёнджин, глядя на Феликса с каким-то новым, нечитаемым выражением, протянул: — А-а. Ямб, потому что он и звучит так: да-дам, да-дам, да-дам...       И начал отбивать ритм ладонью по ящику да-дам, да-дам, пока Феликс не перехватил его руку и не остановил. — Всё, Шекспир, хватит. Ещё на культуре отыграться решил?       Все снова замолчали, глядя на них. Хёнджин и Феликс сидели теперь почти вплотную, и рука Ликса всё ещё лежала на запястье Хвана. Тот не убирал. Мыслей у всех было с вагон и маленькую тележку, слов — чуть меньше. Но все сошлись в одном: эти двое, наверное, небольшие психи. Хотя бы местами и хотя бы иногда.       Но нельзя судить так однобоко. Если рассматривать разные стороны и разных людей, то все они в каком-нибудь из удачных случаев тоже будут напоминать психов. А если повезёт — сразу с нескольких сторон.       Про игру уже забыли. Чан просто махнул рукой, мол, забирай победу, но только сегодня, и все зааплодировали обоим финалистам. Феликс хлопал громче всех, хотя аплодировал он, если честно, не Чану и не Йеджи, а Хёнджину. Тот заметил и чуть покраснел кончиками ушей. Жажда тем временем медленно, но неумолимо возвращалась. — Будем стараться экономить оставшиеся бутылки на всех. Если пить по глотку в час, то сможем продержаться так некоторое время, — снова выступил Чан, возвращаясь к реальности.       Все ахнули и вздохнули, но протестовать решилась одна Йеджи. Она встала и скрестила руки на груди. — Ты не можешь решать за всех. — А ты предлагаешь что-то получше?       Йеджи не опустила взгляд. Тишина в вагоне стала вдруг очень плотной. — У меня был тренер, который тоже всё решал за меня. Когда тренироваться, сколько весить, с кем драться, а с кем нет. Он говорил: «Я знаю, как лучше». И я верила. А потом он выкинул меня, потому что дочь спонсора оказалась важнее. — Она обвела взглядом вагон, и каждый почувствовал, что она обращается лично к нему. — Я обещала себе, что больше никому не позволю решать за меня. И за других тоже. Если мы начнём с того, что один человек командует, а остальные подчиняются, мы не доедем до моря. Мы перегрызёмся раньше. Я считаю, что надо вылезать из вагона за водой. — Просто выйти и искать воду звучит очень ненадёжно и опасно. Ты собираешься рисковать кем-то, чтобы он спрыгивал с поезда, оббегал часть территории, а затем забегал обратно в вагон? Повезёт, если поезд встанет на стоянку, а иначе это просто пустой разговор, — выступил Хёнджин, и Феликс рядом с ним кивнул. — А я готов рискнуть, — неожиданно сказал Чонин. — Система Чана местами бывает... жестока. — Йеджи права. Мы не в армии, — тихо согласилась Минни, не поднимая глаз от своих шнурков. — А я придерживаюсь взглядов Чана, — добавила Чэвон, прижимая блокнот к груди. — Я сама считаю и вижу, поэтому могу сказать, что его математика очень точна и надёжна. — Надёжна до того момента, пока кто-то не сдался и не выпил больше этой вашей математики, — отрезала Йеджи.       Две коалиции, образовавшиеся между ними, никак не могли прийти к компромиссу. Даже по прошествии часа спора воздух в вагоне звенел от напряжения. — Так, стоп! — Феликс встал между ними, растопырив руки, как регулировщик. Одна его ладонь почти упиралась в грудь Чану, другая — Йеджи. — Чан, ты прав: воды мало, это факт. Йеджи, ты тоже права: по глотку в час — это пытка, а не стратегия. Что, если мы попробуем совместить? Едем как едем, но если будет остановка, то будем выходить и искать. Колонку, ручей, хоть лужу. Четыре дня без воды мы не протянем, тут никакая норма не спасёт. Но и бунтовать прямо сейчас смысла нет. Давайте оставим норму на день, а там видно будет.       Повисла пауза. Чан смотрел на Феликса. Йеджи смотрела на Феликса. Хёнджин смотрел на Феликса и улыбался краешком губ, явно гордясь. — Ладно, — сказал Чан первым. — Хорошо, — кивнула Йеджи. — Ну вот и славненько, — выдохнул Феликс, опуская руки. — А теперь давайте спать, пока мы не начали спорить о том, как правильно дышать.       Ликса, как ни странно, послушали. Феликс был между ними, как мост, как нейтральная полоса, как человек, который каким-то чудом умудрился всех примирить, пусть и на время. Силы тратить было глупо, ещё глупее — тратить силы на бесполезный спор. Когда жара стала спадать, все начали укладываться и постепенно засыпать.       Чонин засыпал с мыслью, что завтра будет лучше.       А проснулся от музыки.       Сон ушёл мгновенно. Осталась только звонкая, как натянутая струна настороженность. Чонин приподнялся на локтях, вслушиваясь снова. Колёса: чу-чух, чу-чух. И снова эта мелодия. Нет, он был уверен, что ему не кажется. Он закрыл глаза, чтобы лучше слышать, и опять: будто кто-то завёл музыкальную шкатулку, хотя раньше была только глубокая тишина. Может, показалось? Снова вслушивается в ржавый писк колёс, трение металла о рельсы, постоянные стуки деревянных ящиков где-то в соседнем вагоне, храп. Опять храп.       Чонин легонько толкнул соседа в бок. Снова это оказался Чан. — Ты вновь храпишь, — прошипел парень.       Чан тут же замолчал и проснулся, оглядываясь сначала по сторонам, а затем пытаясь поймать фокус на младшем. — А ты снова не спишь, — хрипло ответил Чан, собираясь перевернуться на другой бок и снова уснуть, но Чонин придержал его за локоть и остановил. — Ты слышишь это?       Сон ушёл сам собой, когда Бан сел, опершись спиной о деревянную стену вагона, и нахмурился. Мелодия. Странная, очень знакомая и от того пугающая ещё больше мелодия. Парень потёр свой рубиновый нос, стараясь снять напряжение. Мелодия на секунду прервалась, а затем снова возобновилась. Теперь в более тихом, почти затаённом исполнении.       Чан всё слышал. На его лице выступила смесь удивления и страха, но он тут же отмахнулся. — Нет. Спи давай. — Чан накрыл его своей курткой, а сам лёг почти вплотную. Монотонный гул снова сливался только в разборчивое чу-чух, чу-чух.       Товарный поезд ехал эту ночь без остановок, ехал медленно, ехал по ошибке. И хранил в себе тайны не только одного вагона, полного подростков, но и многие другие, что оставались самой страшной загадкой как для ребят, так и для невидимого им машиниста.       Чонин лежал неподвижно, размеренно вдыхая сложный, многослойный запах старого дерева, железа, пота, сухой травы. Потом почувствовал запах крекеров и сжал зубы. Подушка в виде рюкзака часто выводила его из себя. Еду надо экономить, всё по расписанию. Но каждая ночь проходила под пытками его самообладания. Он повернул голову. С другой стороны пахло бинтами, пластырями, зелёнкой — обычной аптечкой, которую кто-то предусмотрительно захватил с собой.       Поезд вдруг дёрнулся. Не как на стыках, а несколько иначе. Как будто кто-то огромный схватил состав за хвост, на секунду остановил, а потом отпустил. Вагон качнуло, и все спящие тела на полу сдвинулись на пару сантиметров.       Чан вскинулся первым, переглянулся с Чонином, потом посмотрел на Йеджи. Девушка уже не спала. Её глаза блестели в темноте, настороженные и совершенно спокойные. — Это что было? — прошептал Чонин, и его голос прозвучал громче, чем он хотел.