Стоянка
5 июля 2026 г., 00:00
Примечания:
Here comes the sun, and I say: it's alright.
«Но только ты — рыба моей мечты.
Только ты — рыба моей мечты.
Но только ты — рыба моей мечты.
Только ты — рыба моей мечты.»
_______________________________
— Группа Ленинград, «Рыба»
Часть 4. Стоянка.
Чан вскинулся первым, переглянулся с Чонином, потом посмотрел на Йеджи. Девушка уже не спала. Её глаза блестели в темноте, настороженные и совершенно спокойные. — Это что было? — прошептал Чонин, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. Йеджи медленно повернула голову. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы всем стало не по себе. — Видимо, остановка. Утром разберёмся, — ответила она и уже перевернулась на другой бок, натягивая край лоскутного одеяла до самого уха. Но Чонин заметил, как напряглась её спина, стала ровной, будто аршин проглотила. Её это беспокоило не меньше, если, даже не больше. Бан посмотрел на Чонина, длинно вздохнул с присвистом, как старый чайник, и кивнул словам Йеджи. Затем, не спрашивая разрешения, накрыл младшего своей курткой. Тяжёлая ткань легла на плечи, пахнущая соляркой, ветром и чем-то ещё. Через несколько минут вагон снова погрузился в сон. Точнее, погрузились все, кроме Чана. Парень тихо, стараясь не разбудить остальных — доски предательски скрипели под каждым шагом — забрался по ящикам к окну. Ночь была тёмная, почти слепая. Убывающая луна, тонкая, как обкусанный ноготь, скрылась за тяжёлыми тучами. Чан с трудом различал поле, рельсы и собственное лицо в мутном стекле, что было бледным, размытым, как дагерротип. Кажется, локомотив отцепился от вагонов и ушёл один. Эта мысль кольнула его где-то под рёбрами, но будить всех и вводить в панику было бы глупо. Сначала надо самому во всём разобраться. Как всегда. Он стоял так уже долго, может, час, может, два, переминаясь с ноги на ногу и надеясь, что вагоны вот-вот чудом поедут сами, а заветный, успокаивающий звук вернётся привычным чу-чух, чу-чух. Но поезд продолжал стоять на месте и даже не думал двигаться. Может, надо было сильнее хотеть? Лучше попросить? Кого? Бога? Вселенную? Машиниста, который сейчас, возможно, пил горячий чай где-то на станции, звонил начальству и не подозревал о семерых подростках в товарном вагоне? Хёнджин спал всегда чутко. Услышав копошение Чана, он приоткрыл глаза на самую малость, оставив ресницы сомкнутыми, но выдавать себя не решался. Просто молча наблюдал со стороны, как немой свидетель ночной вахты. Чан так и не сомкнул глаз за всю ночь. Смотрел на пути, на поле, на тяжёлое небо и нервно покусывал губу, что стало уже привычкой, от которой он не мог избавиться с детства. Думал о прошедших днях и, кажется, размышлял о предстоящих. Ему нужно будет много чего проверить. Слишком много. К рассвету Хёнджин снова проснулся — на этот раз по-настоящему — и снова заметил Чана. Тот сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в стену, может, даже сквозь неё. В какую-то точку, которой не существовало в реальности. Хван наконец поднялся, и его тут же продрало холодом до самых костей. На рассвете было прохладно, наконец-то жаркие дни наконец отступали, устав мучить их. — Почему мы не поехали? — спросил Хёнджин, садясь рядом и кутаясь в свою кофту. Чан только запрокинул голову, чувствуя затылком холодную, шершавую древесину. Древесину, которая больше не дрожала. Казалось, будто всё вокруг замерло, заснуло. Вот-вот пауза закончится, как антракт в театре, и снова всё вернётся в привычное движение. — Нас нашли? — снова спросил Хёнджин, хотя задавал он вопросы не для того, чтобы услышать ответы. Скорее, чтобы заполнить мёртвую тишину, которую прерывало только дыхание спящих ребят. Чан молчал. И тогда Хван вдруг тихо хохотнул себе под нос, почесал бровь и легонько толкнул Чана плечом. — Светлячков видел? — Что? — голос Чана прозвучал глухо и хрипло, как старая пластинка. Глаза были красными от бессонницы, но сейчас Хёнджин в темноте мог разглядеть в них только усталость, а не красноту. — Ночью в полях часто светлячки появляются и исчезают с высыханием росы, — буднично произнёс Хван, но уже улыбнулся краешком губ, когда понял, что Чан клюнул на его слова. Интерес парня возрос мгновенно: от одного слова, от одной мысли, от одной только возможности увидеть этих поистине волшебных существ. Он медленно, на не разгибающихся после долгого сидения ногах, поднялся и снова полез по ящикам. Руки его подрагивали то ли от холода, то ли от усталости, то ли от предвкушения. Чан в целом не хотел обращать внимание на дрожь. Он игнорировал её и вглядывался в стекло, затаив дыхание. Там, среди мглы и тёмной, влажной травы, стали различимы маленькие подвижные огоньки. Они, словно упавшие и запутавшиеся в стеблях звёзды, медленно летали, гасли и вновь загорались — жёлтым, зеленоватым, снова жёлтым. Бан неуверенно посмотрел на Хвана, который продолжал сидеть на своём месте. Второй же только развёл руками и снова улыбнулся, на этот раз шире, а затем перевёл взгляд на спящего Феликса и осторожно, почти невесомо поправил его волосы, убирая светлые пряди со лба. Так они провели ещё пару часов. Чан смотрел на светлячков, Хёнджин — на Феликса. И что-то в этой странной, хрупкой гармонии говорило о спокойствии каждого. О разном спокойствии. Когда светлячки стали пропадать один за другим, будто кто-то гасил их невидимым выключателем, а солнце наконец вышло из-за тягучих, сизых облаков, начали подниматься и остальные. Они обеспокоенно осматривались по сторонам, протирали глаза, переглядывались. Всех волновала эта остановка с утра пораньше.— ♪ ♫ ♪ —
Как говорится: захотели остановку — получили остановку. Желания судьба слышит очень отчётливо, но исполняет только самые саркастичные. Будто смеётся. Будто сидит там, наверху, и говорит: «Ну что, вы этого хотели? Получите, распишитесь». — Нас Намджун сдал? Машинист услышал и заметил? Нас сдали властям? — не унималась Минни, накидывая один вопрос абсурднее другого и испуганно следя за тем, как Чан прилагает усилия, чтобы открыть тяжёлую дверь. Засов не поддавался, и Бану пришлось дёрнуть трижды. — Чан всё решит, не переживай. Он всё узнает и скажет нам, — успокаивал её Феликс, хотя с такой дрожью в голосе, что поддержка ему самому явно бы не помешала. Чан наконец справился с засовом и спрыгнул на землю. Присел на корточки, провёл ладонью по влажной от росы, холодной траве, щекочущей пальцы, а затем выпрямился. И куда-то отошёл. Просто взял и исчез из виду. — Да не ссыте вы, ничего ужасного, — бросил Хван, лениво отмахиваясь. — Если бы это было опасно, Чан не шлялся бы сейчас по полю, как заплутавший поэт в поисках рифмы. Он сказал это так уверенно, что на секунду все действительно выдохнули. Но когда ожидание Чана затянулось и посеяло новую волну беспокойства — теперь даже у самого Хёнджина — парень уже собрался выходить сам. Подошёл к двери, выглянул наружу и тут же столкнулся лицом к лицу с Чаном. От неожиданности оба отскочили, сматерились почти синхронно, а затем засмеялись, сначала нервно, потом всё более искренне, пока Хван не согнулся пополам, упираясь ладонями в колени. — Можете выходить! — крикнул Чан, всё ещё улыбаясь. — Локомотив ушёл за помощью. Это старая ветка, тут иногда рельсы расходятся. Машинист заметил и поехал на станцию. Вернётся с бригадой и пригонит новый локомотив. Его слов оказалось достаточно. Зато времени теперь у них теперь хоть отбавляй — целое маленькое приключение. Все стали выбираться из поезда по очереди, помогая друг другу. Парни подавали руки девушкам, те осторожно спрыгивали в мокрую, по-утреннему холодную траву, и вскоре вся семёрка стояла на насыпи, оглядываясь по сторонам с видом первооткрывателей. Их окружало бескрайнее, зеленовато-серое поле под низким небом. Чуть вдалеке, с одной стороны рельс, темнел перелесок — неровная полоса деревьев, за которыми угадывалось что-то ещё. С другой стороны, за оврагами, поросшими диким кустарником, поблёскивала на солнце широкая, спокойная река с плоским травянистым склоном. Небо было серым и низким, но в остальном погода стояла отличная, пусть и немного прохладная, особенно после душных дней в вагоне. — Значит, несколько дней мы будем здесь? — уточнил Чонин, кутаясь в свитер, который он предусмотрительно достал перед вылазкой. Свитер был великоват, рукава свисали до самых костяшек, и Ян в нём выглядел ещё младше и милее. — Придётся, — кивнул Чан, потирая переносицу. — Можно поискать еду, воду... Река есть... Он уже начал в голове распределять роли, кто куда пойдёт, кто чем займётся, но получалось плохо. Мысли путались после бессонной ночи. Йеджи заметила это. Заметила, как он хмурится, как трёт глаза, и шагнула вперёд: — Девочки пойдут в сторону перелеска за хворостом для костра. Может, удастся найти ягоды или грибы. А вы, парни, отправитесь за водой и... Она даже не ожидала такого сопротивления. — Командует тут, — шикнул Хёнджин, который уже настроился заниматься чем-то совершенно другим. Остальные тоже закатили глаза. Чонин насупился, явно не в восторге от того, что командир меняется, а правила остаются теми же. Ну а кто она такая, чтобы её слушать? И кто они такие, чтобы слушать какую-то девку и выполнять её приказы? Парни уже готовы были разбрестись кто куда, но тут вмешался Чан. — Если она сказала — делайте. Или кто-то может предложить что-то лучше? Сразу повисла густая, как кисель, тишина. Парней пресекли на корню, и никто больше не решился возражать. Только Чонин подал голос: — Я могу на реку сходить за рыбой. А ещё, кажется, в поле что-то построено. — Он ткнул пальцем в сторону заросшего каменного возвышения, которое едва виднелось над высокой травой. — Это может быть колодец. Тогда и вода, и еда будут. Чан удивлённо кивнул и даже улыбнулся. — Тогда решили. Йеджи уже всё сказала. Пойдёте за водой, а Чонин направится к реке. Я осмотрю вагоны. Все дружно кивнули — сначала Чану, потом, чуть помедлив, и Йеджи. Хёнджин с Феликсом взяли по паре пустых бутылок и направились в сторону заросшего колодца. Хотя, если честно, это скорее Ликс взял Хвана за руку и потащил за собой, чтобы тот не успел добавить что-нибудь ещё в копилку своего недовольства. Чонин тоже залез обратно в вагон и стал рыться в рюкзаке, а девочки направились к перелеску, подминая ногами высокую, мокрую от росы траву. Йеджи на секунду задержалась. Молча взглянула на Чана долгим, нечитаемым взглядом, а затем резко развернулась и стала догонять подруг. Чан же двинулся вдоль состава, чтобы начать с первого вагона. Между ними промелькнуло что-то странное, неосознанное. Поддержка, завёрнутая, будто конфета, в фантик и поданная так, чтобы не уронить её достоинства. Это было непривычно для обоих. Для Йеджи — что её авторитет не работает здесь так, как работал в школе или в спортзале. Для Чана — что он может уставать и кто-то это заметит.— ♪ ♫ ♪ —
Девушки шли по полю, переговариваясь и преодолевая траву, которая местами доходила им до колен, а местами — почти до пояса. Чэвон рассказывала о том, что неплохо разбирается в диких грибах и ягодах и по дороге поясняла, какие виды лучше вообще не трогать. — Видите вон те, красные, в белый горошек? — Она указала на семейство мухоморов, приютившееся под старой берёзой. — Их даже нюхать не советую. Не то чтобы вы умрёте, но... — она замялась, подбирая слово, — но лучше не надо. — А кто их додумается нюхать? — фыркнула Йеджи, перешагивая через поваленный ствол. — Хёнджин, — не задумываясь, ответила Чэвон, и все трое прыснули. Они зашли в перелесок с хрустом сухих веток под ногами. Пахло сыростью, прелыми листьями и чем-то сладким — не то дикой малиной, не то просто утренним лесом. Договорились не отходить далеко друг от друга, чтобы не заплутать в трёх соснах и не наткнуться на медведя. Йеджи тут же принялась за дело и стала поднимать с земли все сухие ветки, складывая их в охапку. Чэвон помогала таскать, а заодно подбирала всё, что Йеджи роняла по дороге. А Минни... Минни заприметила ягоды. — Ой! Земляника! — Её голос прозвучал так радостно, будто она нашла не горстку ягод, а сундук с сокровищами. Ещё через пару мгновений она уже бережно складывала находку на широкий лист лопуха, а сама тем временем переключилась на цветы. На небольшой поляне перед перелеском она стала срывать под корень одуванчики, васильки, ромашки — всё, что попадалось под руку, а после просто села прямо в траву и начала плести венок. Её пальцы двигались ловко, привычно. Тут сразу было видно, что она делала это не раз. — Детский сад, — беззлобно прокомментировала Йеджи, оборачиваясь на Чэвон. Та только пожала плечами, но в её глазах горел куда больший интерес к цветам, чем к палкам. Выдержав паузу ровно в две секунды, она не выдержала: — Минни! Мне тоже сплети! Пожалуйста! — И, повернувшись к Йеджи, добавила с самой невинной улыбкой, на какую была способна: — Ну а что? Венок мне для морального духа. — Для морального духа, — передразнила Йеджи, но улыбки не сдержала. — Хорошо, Чэвонка, я всем сплету! — донеслось с поляны. Чэвон продолжила таскать хворост от рук Йеджи до условного места сбора у вагона, пока в один из заходов за ней не увязался Чонин. Карманы его штанов подозрительно топорщились. — А тебе зачем в лес? Ты же хотел на реку, — спросила девушка, пока они шли рядом. — Я удочку сделать хочу. Палка нужна, — пояснил Ян и зачем-то изобразил рыбалку жестами, будто Чэвон не знала этого слова. — А ты рыбачить умеешь? — она всё ещё смотрела с сомнением, но уже с любопытством. Они прошли мимо Минни, и теперь венки казались Чэвон лишь малой частью того восторга, который она могла бы испытать при виде настоящей рыбалки. — А ты сомневаешься? — Чонин гордо вскинул подбородок и тут же нашёл подходящую ветку. Та была длинной, прямой, почти идеальной. Повозившись, он сломал её с характерным треском. У вагона они разошлись: Йеджи повернула обратно к перелеску, а Чэвон теперь следовала за Чонином в другую сторону от рельс, к реке. Они ловко проходили по оврагам, перепрыгивали через мелкие ручейки, разговаривая по дороге, чтобы скоротать время. Река показалась из-за пригорка внезапно широкая, спокойная, с медленным течением и плоским травянистым склоном. Вода была тёмной и чистой, в ней отражалось низкое серое небо. Чонин присел на трухлявый пень — настоящий трон, по его мнению, — и деловито достал из кармана леску и крючок, которые прихватил ещё в вагоне. Чэвон устроилась рядом на большом плоском камне, уткнулась локтями в колени, положила подбородок на ладони и стала смотреть, как Ян мастерит удочку. Он работал сосредоточенно, иногда хмурясь, иногда бормоча что-то себе под нос, и девушка невольно улыбалась.— ♪ ♫ ♪ —
Хёнджин послушно следовал за Феликсом, затаив дыхание. Он чувствовал, как его запястье сжимает тёплая ладонь с неожиданно холодными пальцами, и не возмущался. Совсем. Пройдя половину пути, они сбавили шаг. Ликс, будто опомнившись, отпустил его руку и просто пошёл рядом. — Зачем ты так с Йеджи? — спросил он, глядя прямо перед собой. — Не знаю, — честно ответил Хёнджин, подняв глаза к небу и сощурившись от солнца, которое наконец пробилось сквозь облака. — Привычка, наверное. — Привычка быть козлом? Хёнджин только фыркнул, а после этого чуть замедлился, ровно настолько, чтобы незаметно выставить ногу. Феликс споткнулся, взмахнул руками, но ловко удержал равновесие. Обернулся и посмотрел на Хвана с выражением «ну ты и предатель». — Серьёзно? — выдохнул он, но губы уже подрагивали в улыбке. Хёнджин в ответ только пожал плечами с самым невозмутимым видом. Феликс сунул ему в руки ещё пару пустых бутылок, а сам пошёл налегке. Хван не жаловался и тащил молча. — Просто переживаю за Чана, — сказал он через некоторое время. — Он не спал всю ночь. — Ты тоже не спал? — Феликс поравнялся с ним и теперь шёл шаг в шаг. — Спал. Просто просыпался пару раз и видел его. Они дошли до колодца в задумчивой тишине. Это и правда был колодец, пусть и старый, сложенный из грубого камня, с деревянным воротом и ржавой цепью. Вокруг него всё заросло высокой травой и каким-то цепким кустарником, но сам механизм, на удивление, выглядел рабочим. Хван осторожно заглянул внутрь — пахнуло холодом и сыростью — а затем взялся за ручку и стал крутить от себя. Ворот заскрипел, протестуя каждым своим старым суставом, железная цепь неприятно звенела, наматываясь на брусок. Феликс стоял рядом и не дышал, ожидая появления ведра, как ждут явления чуда. Через некоторое время Хёнджин намотал цепь до конца, и из тёмных глубин показалось ведро. Полное. С чистой, прозрачной, ледяной на вид водой. Ликс тут же вытащил его, ухватившись за мокрую ручку, и просиял так, будто они достали не воду, а жидкое золото. Он взглянул на своё отражение, которое ходило рябью, улыбнулся ему, как старому другу, и зачерпнул ладонями, поднося к губам. Пил жадно, взахлёб. Вода стекала по подбородку, собиралась в капли на шее, уходила под ворот футболки, оставляя тёмные дорожки на ткани. Хван смотрел на него, не отрывая глаз и, кажется, не моргая вовсе. Утолив жажду, Феликс снова зачерпнул воду и плеснул на лицо, умываясь. Передние пряди волос намокли и прилипли ко лбу, но он не обращал на них внимания, чувствуя себя как никогда освежённым и бодрым. Хёнджин видел его мокрые ресницы, переливающиеся на солнце, видел веснушки, те самые, которые в вагоне были почти незаметны, а здесь, при дневном свете, проступили отчётливо, видел пухлые губы, ставшие розовее от холода. И внутри него всё переворачивалось. Медленно, торжественно, как огромный океанский лайнер. Он готов был рождаться и умирать снова и снова, чтобы увидеть это ещё хотя бы раз. — Ты пить не собираешься? — вывел его из транса голос Феликса. Тот уже вытер лицо краем футболки и смотрел на него с лёгким недоумением. — А... да, сейчас, — Хёнджин тоже опустил ладони в ведро, зачерпнул и выпил. Вода и правда была ледяной и вкусной. Такой, какой не бывает в пластиковых бутылках. Позже они стали набирать воду. Хёнджин крутил ручку с рычагом, поднимая уже третье ведро, а Феликс держал бутылки, стараясь поймать струю. Получалось так себе — большая часть воды уливалась мимо: на траву, на штаны, на кроссовки, на самого Хвана. К тому моменту, как они закончили, Хёнджин промок до нитки, будто не воду набирал, а сам искупался в этом колодце. — Ты выглядишь так, будто тебя утопили, — заметил Феликс, закручивая последнюю крышку. — Иди сюда, я тебя обниму, — мрачно предложил Хван, раскидывая мокрые руки. — Даже не думай! Обратно они шли ещё медленнее, греясь под лучами восходящего солнца и таща с собой тяжёлые, полные бутылки. Иногда делали перерывы: ставили воду на землю, разминали затёкшие пальцы. В один из таких перерывов Феликс вдруг подорвался с места, размахивая руками, потому что к нему пристала огромная, мохнатая дикая оса с деловым жужжанием. Хёнджин тихо смеялся в кулак, глядя, как младший выделывает пируэты посреди поля, а потом догонял его, спотыкаясь по пути, то ли от смеха, то ли о корни, то ли о собственные ноги. Оса в конце концов отстала, сочтя их недостойными противниками.— ♪ ♫ ♪ —
Чан дёргал очередные двери очередного вагона. Металлическая ручка, холодная и немного влажная от утренней росы, не поддавалась. Он дёрнул сильнее раз, другой, но вагон держал оборону, как старый, упрямый сейф. Чан мысленно проклял его, этого молчаливого железного зверя, и пошёл к следующему. Так прошло ещё несколько штук — заперты, заперты, заперты, — пока он не увидел две знакомые фигуры, бредущие от колодца. Хёнджин и Феликс тащили бутылки с водой. Точнее, тащил в основном Хёнджин, потому что бутылок в его руках было ощутимо больше, а Феликс шёл налегке и что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Вид у Хвана был откровенно жалкий: мокрые волосы облепили лицо, футболка прилипла к телу, а с рукавов всё ещё капало. — Ты в колодец упал? — спросил Чан, окидывая его взглядом, в котором боролись сочувствие и с трудом подавляемый смех. — Нет, — Хёнджин перехватил бутылки поудобнее и мрачно взглянул на Феликса, который уже откровенно хихикал за его спиной. — Но уже думаю, чтобы вернуться и утопиться там. Так что, если кто-то пойдёт к колодцу и найдёт тело, то это буду точно я. — Понял, — кивнул Чан с самым серьёзным видом. — Запишу где-нибудь. Хёнджин только вздохнул и полез в вагон, с целью переодеться в сухое и, возможно, немного побыть в тишине, подальше от людей, которые смеются над его мокрым горем. Чан проводил его вопрошающим взглядом, но больше вопросов задавать не стал. Вместо этого он молча переключился на Феликса, который тут же принялся жестами объяснять, как они набирали воду, и как Хёнджин умудрился окатить себя с головы до ног. Жесты были путаными, но очень эмоциональными — Феликс показывал то ведро, то ручку колодца, то самого Хвана, и в его исполнении это выглядело как сцена из немой трагедии(комедии). — Ладно, я всё понял, — прервал его Чан, выставив ладонь. — Ты лучше скажи, вода чистая? — Ледяная и вкусная, — ответил Феликс, и в его голосе прозвучало столько искреннего счастья, что Чан невольно улыбнулся. Феликс тоже залез в вагон. Мельком взглянул на голую спину Хёнджина, тот как раз стаскивал мокрую футболку, и по лопаткам его пробегала дрожь от холода, и тут же отвёл глаза, уткнувшись в рюкзак. Достал крекеры и стал отсчитывать, как это делала Чэвон: каждому поровну, семь аккуратных кучек на импровизированном столе из ящика. Чан пересчитал, кивнул и взял свою стопку, начиная медленно, почти механически есть, думая о чём-то своём. Феликс последовал его примеру. Хёнджин, уже в сухой футболке, — тоже. Перекусив в тишине, Чан молча залез обратно в вагон и, с усилием кряхтя, упёрся руками в один из тяжёлых ящиков. Дело шло медленно. Ящик был старый, массивный, и, кажется, врос в пол за те годы, что провёл здесь. Чан толкал его с упорством, которому позавидовал бы любой муравей, но ящик сдвигался на какие-то жалкие сантиметры. Хёнджин и Феликс переглянулись, вздохнули и молча подключились к процессу. Втроём дело пошло чуть веселее, но ненамного. — А скажи-ка, пожалуйста, зачем мы вообще этим занимаемся? — прохрипел Хёнджин, опершись руками о неподатливый ящик во время очередного перерыва. На лбу у него выступила испарина, и он смахнул её тыльной стороной ладони. — Стол будет, — ответил Чан, тяжело дыша. — Досок ещё не нашёл. — Быстрее будет вагоны сдвинуть, чем этот ёбанный ящик, — подытожил Феликс, когда его кроссовки в очередной раз предательски проскользили по деревянному полу, и он чуть не упал лицом вперёд. Но усилия были приложены не зря. Спустя некоторое время, сдавшись перед их коллективным упрямством, ящик наконец поддался и, проехав последние сантиметры, вывалился из вагона, глухо ударившись о землю. Все трое дружно выдохнули. Получилось громко, облегчённо, как паровоз после долгого подъёма. — Нужно остальным занести еду и воду свежую, — произнёс Хёнджин, лёжа на ящике сверху и глядя в небо. Редкие облака двигались над ним с какой-то издевательской лёгкостью, и ему стало обидно. Он, значит, тут спину срывает, а они там плывут себе, как белые корабли, и горя не знают.— ♪ ♫ ♪ —
Дойдя до перелеска, Хёнджин первым делом наткнулся на Минни. Она сидела на траве, окружённая россыпью цветов, и её пальцы ловко переплетали стебли. Хван молча протянул ей её часть крекеров, а затем, не удержавшись, ловко стянул с лопухового листа пару ягод земляники и сразу отправил их в рот. — Вкусно, — констатировал он, жуя. — Собирай ещё, я потом ещё загляну. Минни только тихо, застенчиво улыбнулась ему и вернулась к своему занятию. Пройдя дальше, Хёнджин нашёл Йеджи. Та продолжала возиться с хворостом, собирая его в охапку, и вид у неё был сосредоточенный, почти воинственный, как у генерала, планирующего битву с холодом. — Тут вода и крекеры, — сообщил Хван, оставляя бутылку и паёк на плоском камне. — И я остаюсь помогать. Так уж и быть. — Какая честь, — фыркнула Йеджи, но спорить не стала. Он лениво подбирал сухие ветки по пути, пока взгляд его не наткнулся на что-то яркое у корней старой берёзы. Мухоморы. Крупные, с алыми шляпками в белый горошек, они сидели во мху, как маленькие сказочные зонтики. Хёнджин тут же забыл про хворост и присел на корточки. — Ого, смотри, грибы. Красивые. — Хван, нет, — даже не оборачиваясь, отрезала Йеджи. — Что ты так сразу? — возмутился парень, не сводя глаз с мухоморов. — Я знаю, что их есть нельзя. Я только понюхать. — Ты собрался нюхать мухоморы? — уточнила Йеджи таким тоном, будто спрашивала, не собрался ли он прыгнуть с крыши. — А что? Говорят, запах у них особенный. На шум подошла Минни с готовым венком в руках и, услышав последнюю фразу, засмеялась в голос. Так искренне и звонко, что Хёнджин опешил — он вообще редко слышал, чтобы Минни смеялась, а тут она смеялась над ним. — Что? Что я такого сказал? — он переводил взгляд с Минни на Йеджи и обратно, но девушки только переглянулись и прыснули снова. — Пошли, грибник, — Йеджи ухватила его за рукав и потянула прочь от мухоморов. — Тебе ещё хворост таскать. И не вздумай ничего нюхать по дороге.— ♪ ♫ ♪ —
Чан тоже взял крекеры с водой, но направился в другую сторону — к реке. Он осторожно ступал по скользким, влажным оврагам, придерживаясь за ветки кустарника, пока не вышел к пологому берегу. Чонин и Чэвон были там. Чонин стоял у самой кромки воды и профессионально, почти ритуально закидывал самодельную удочку. Лёгкий свист лески, едва слышный всплеск — и вот он уже воткнул удилище в песок и замер, терпеливо ожидая клёва. В позе его было что-то от цапли, такое же сосредоточенное, застывшее спокойствие. Чэвон сидела чуть дальше по течению, на большом плоском камне, и что-то увлечённо черкала в своём дневнике, прикусив кончик языка. Чан подошёл ближе и заглянул ей через плечо. Это были не записи провизии. Это был неумелый, но старательный рисунок, сделанный уже изрядно затупившимся карандашом. На рисунке угадывалась фигура с палкой, от которой отходила линия к воде, а в воде виднелось что-то большое, овальное, с хвостом. — Это Чонин поймал... — Чан прищурился, склонив голову набок. — Банан при помощи кочерги? — Похоже больше на гантель. Да я силач, — добавил Чонин, который тут же материализовался за другим плечом Чэвон и теперь тоже разглядывал рисунок. — Это рыба на удочке, придурки, — Чэвон звонко захлопнула блокнот, прижимая его к груди. Но губы её дрожали не от обиды, а от сдерживаемой улыбки. Она знала, что рисует плохо. Знала и всё равно рисовала. Ей просто очень хотелось запечатлеть этот момент: Чонина, реку, серое небо и то, как спокойно ей было в эту минуту. Чонин хотел было добавить что-то ещё, какую-то колкость про художественный талант Чэвон, но тут же осёкся, заметив клёв. Поплавок дрогнул и ушёл под воду. Ян ринулся к удочке с такой скоростью, будто от этой рыбы зависела его жизнь. Чан замер с открытым ртом, наблюдая, как Чонин умело подсекает — леска натянулась струной — а затем, с азартным блеском в глазах, вытягивает из воды небольшую, но увесистую рыбу. Она билась на крючке, сверкая чешуёй в лучах заходящего солнца. Чонин ловко снял её и, недолго думая, протянул Чэвон. Девушка приняла улов с таким восторгом, будто ей вручили корону. Она подпрыгнула на месте, сжимая рыбу двумя руками, но уже через секунду её лицо исказилось ужасом — рыба дёрнулась, выскальзывая из ладоней. — Она мокрая и скользкая! Блять! — взвизгнула Чэвон, пытаясь удержать улов за хвост, но рыба уже шлёпнулась на траву. Она открывала и закрывала рот, но дёргаться больше не пыталась, то ли смирилась, то ли просто устала. Чан смотрел на эту сцену с улыбкой , а потом развернулся к Чонину, который уже деловито насаживал новую наживку. — Я и предположить не мог, что ты так умеешь, — сказал он, и в голосе его звучало искреннее уважение. — Дедушка научил? — Ага, — Чонин закинул удочку и воткнул её обратно в песок. — Мы часто на рыбалку ходили. Мне тогда не очень нравилось, если честно. Скучно было. А сейчас... скучаю. Он остался стоять, глядя на поплавок. Солнце уже клонилось к горизонту, и вода в реке стала золотисто-розовой. Чан только сейчас заметил, что Чонин снял свитер и снова был в одной футболке. Он подошёл ближе и, не задумываясь, положил голову ему на плечо с такой лёгкостью, будто всегда так делал. — Думаю, он гордится тобой. — С чего ты так думаешь? — голос Чонина прозвучал глухо, но он не пошевелился. Боялся повернуться и встретиться лицом с парнем. — Я же горжусь тобой. Тишина повисла между ними. Такая тёплая, как этот вечерний свет. Чан тут же резко выпрямился, услышав шаги возвращающейся Чэвон. — Поесть не забудьте, — добавил он уже другим, более громким и командирским тоном. — А то самая сытая здесь пока только рыба. И направился обратно к поезду, оставляя за собой примятую траву и лёгкое чувство недосказанности. Чэвон от скуки принялась делать блинчики на воде. Плоские камешки отскакивали от поверхности раз, два, три, четыре раза, пока Чонин шикал на неё, что она всю рыбу распугивает. Но клевать продолжало хорошо. До самого вечера.— ♪ ♫ ♪ —
Когда начало вечереть, все стали собираться у вагона. Небо над полем окрасилось в сложный, многослойный цвет — где-то лиловый, где-то персиковый, а у самого горизонта почти зелёный. Йеджи достала раскладной нож и принялась за рыбу. Её движения были точными, уверенными, без тени брезгливости. Чэвон помогала, убирая мусор и нанизывая разделанные тельца на заострённые прутики. Чан организовал место для костра: сложил ветки шалашиком, положил в центр немного сухих листьев и мелких щепок для растопки. — Спички есть у кого? В ответ только долгая тишина. Все переглядывались, пожимали плечами. Феликс вдруг хлопнул себя по лбу, будто опомнившись. — Тебе же для огня? У меня зажигалка есть. — Тащи, — выдохнул Чан. Феликс уже рылся в своём рюкзаке, а через минуту протянул зажигалку. Та выглядела дешёвой, пластиковой, с облупившейся наклейкой. Чан чиркнул колёсиком, и через секунду костёр занялся, осветив всё вокруг тёплым, танцующим светом. Вечер был спокойным, безветренным. Дым поднимался в небо ровным столбом, и пахло от него чем-то древним, почти ритуальным. Феликс подложил ещё несколько веток и незаметно скрылся за другой стороной поезда. Хёнджин заметил это. Заметил, как Ликс отошёл, как сунул руку в карман ветровки, и тихо направился следом. Феликс стоял, прислонившись спиной к вагону, и курил. Огонёк сигареты вспыхивал в темноте, как маленький светлячок. Запах табака смешивался с запахом костра и вечерней сырости. — Не знал, что ты куришь, — начал Хван, останавливаясь рядом, но не слишком близко, держась на расстоянии вытянутой руки. — Я о тебе тоже ничего не знаю, — ответил Феликс и, прежде чем выдохнуть, аккуратно отвернулся, пуская дым в сторону от Хёнджина. Пара затяжек, и плечи его чуть опустились. — Не думал бросить? — Брошу, — глухо отозвался он и, помолчав, задумчиво добавил: — Когда доедем до моря. Они молчали. Феликс сделал последнюю затяжку долгую, глубокую, бросил окурок на землю и затоптал его носком кроссовка. Дым он задержал в лёгких, не выдыхая, а потом выпустил медленно, тонкой струйкой. Хёнджин смотрел на эти движения, такие отработанные, такие привычные, что становилось ясно: парень делает это не в первый раз. И даже не во второй. — Я не люблю много говорить о себе, — наконец произнёс Хёнджин, поймав остатки дыма, которые Феликс всё-таки выдохнул ему в лицо. Глаза сразу заслезились, он замахал рукой, прокашлялся и продолжил: — Но тебе хочу. — Та ну, — недоверчиво протянул Феликс, но уже развернулся к нему всем корпусом. — Знаешь, я рисовал раньше. Много рисовал. Потом прекратил. — Почему? — Не получилось как-то. Не связалось. Феликс хотел спросить что-то ещё, может, что именно не связалось, может, что он рисовал, но от костра их уже звали. Чей-то голос разрезал вечерний воздух: «Эй, вы там, идите сюда, всё готово!» Феликс развернулся и пошёл на свет, а Хёнджин ещё пару секунд стоял, глядя ему в спину, прежде чем последовать за ним. У костра уже собрались все. Чэвон и Чонин успели переодеться в другие футболки, а их пропахшие рыбой вещи теперь висели на поручне соседнего вагона, благоухая на всю округу. Минни пришла с земляникой и лесной малиной, которые она бережно несла на лопуховом листе, а ещё — с горсткой съедобных грибов в подоле кофты. На руках у неё висели венки, пять штук, и она тут же принялась раздавать их всем. Чан, Чонин и Чэвон послушно прикрыли глаза, пока им на головы водружали цветочные короны. Чан выглядел при этом так, будто его посвящают в рыцари, и он не совсем уверен, хочет ли этого. — Не смей даже, я не хочу выглядеть как хиппи на ярмарке, — предупредила Йеджи, но Минни уже надела ей венок на голову. Йеджи закрыла лицо руками, то ли прячась от позора, то ли от смеха. — Очень мило! — восторгнулась Чэвон, нежно отводя её ладони от лица. Одуванчики в венке буквально горели на фоне вишнёвых прядей Йеджи, подсвеченные костром. Все поддержали Чэвон одобрительным гулом, и Йеджи только фыркнула, но венок снимать не стала. Минни надела последний венок на Феликса и села на сухое бревно у костра, беря свой прутик с рыбой. — Эй, а меня обделить решили? — возмутился Хёнджин, тоже садясь на бревно. Он скрестил руки на груди и надулся, как ребёнок, у которого отобрали конфету. — Ой, просчиталась, наверное. Прости, — виновато улыбнулась Минни, уже снимая венок со своей головы. Но Феликс её опередил: он снял свой, только что полученный венок и осторожно надел его на Хёнджина. Ромашки чуть съехали набок, и Хван стал похож на лесного духа, который только что проснулся и ещё не понял, где он. — Ну вот, — сказал Феликс. — Теперь ты красивый. — Я и так красивый, — буркнул Хёнджин, но венок поправил и оставил. Минни, улыбнувшись, отдала свой венок Феликсу, и теперь с цветами на головах сидели все шестеро. Девушка заплела себе в волосы один цветочек .Выглядело это так естественно, будто они всегда были частью этого поля, этого перелеска, этого странного, остановившегося времени. Все сидели, закутавшись в тёплые кофты, ветровки, и держали над огнём рыбу с грибами, откусывая понемногу и довольно мыча. Голод отступал, тепло костра согревало лица, и даже всегда напряжённые плечи Чана наконец опустились. — Что бы мы делали без Чонина и Чэвонки? — задалась вопросом Йеджи, уплетая рыбу так, что на прутике остались одни кости. — Голодали бы, наверное, — пожал плечами Чонин, но видно было, что похвала ему приятна. — Эх, сейчас только гитары не хватает, — вздохнул Хёнджин, отмахиваясь от комаров, которые проявляли к нему особый, почти личный интерес. — Можно и так спеть, — Чан наконец очнулся от своих мыслей. — Битлз знаете? Все дружно кивнули и подхватили первую песню. Пели негромко, чтобы не тревожить лесных обитателей, пели, фальшивя на сложных отрывках или путая слова местами, а потом хихикали, замолкали и заново подхватывали мотив. Чэвон подпевала на припевах, а в остальное время продолжала что-то записывать в дневнике, подсвечивая страницу отблесками костра. Тогда же она и заметила, что Минни не поёт. Та сидела чуть поодаль, обхватив колени руками, и молчала, глядя на пламя. Когда песня закончилась, все дружно похлопали и стали думать над следующей. Чэвон воспользовалась паузой и повернулась к подруге: — Минни, почему ты не поёшь со всеми? — Не умею просто, — тихо ответила та, теребя край своей вязаной кофты.— • • • —
«Не умею просто». Конечно. Враньё. В голове Минни сразу всплыла музыкальная школа. Та была старая, с высокими потолками и вечно холодными коридорами. Всплыли концерты с хором, потом сольные выступления. Сначала утренник в детском саду. Ей было пять. Родители обещали прийти, она выглядывала их из-за кулис, но их места так и остались пустыми; два стула в третьем ряду, на которые сели чьи-то чужие родители. Потом школьная линейка. Минни помнила, как мать поцеловала её в лоб, пахнущий духами и спешкой, пожелала удачи и уехала на работу. Отца она в тот день даже не видела. Зал взрывался аплодисментами, но ей не хватало двух человек. Их места пустовали до самого конца. Она пела и смотрела на эти пустые стулья. А потом и концерт в музыкальной школе. Ей было двенадцать. Она уже не верила, что отец придёт, но когда он сам проводил её до кулис, держа за руку тёплую, большую, надёжную, внутри зажглась маленькая, глупая, упрямая надежда. Минни переживала, теребила белые рукава своей парадной формы. Как же ей не терпелось выйти из-за кулис и показать, на что она способна. Чтобы наконец-то увидели. Наступила её очередь. Она вышла, зал затих. Начала петь, мечась глазами по педагогам, по зрителям, по родителям других детей. Пока не увидела, как отец с телефоном у уха, с виновато сгорбленной спиной быстро покидает зал через задний выход. Он даже не обернулся. Вот так и закончилось с треском её выступление. Она допела — куда деваться? — но голос дрожал уже не от волнения, а от чего-то другого, чему она тогда не знала названия. С тех пор Минни не пела на публике. Особенно тогда, когда рядом был кто-то, кто мог услышать.— • • • —
— Так мы тоже тебе тут не певцы эстрады. Давай, — голос Чэвон вырвал её из воспоминаний. Она тихо запела что-то простое, мелодичное, и смотрела при этом прямо на Минни. Остальные затихли. Костёр потрескивал, где-то в траве стрекотал сверчок. Минни колебалась, теребила край кофты, но потом, сначала едва слышно, одними губами, подхватила мотив. С каждой строчкой она пела всё увереннее, и её тихий, почти незаметный голос поднимался в ночное небо вместе с дымом костра, чистый и прозрачный, как родниковая вода. Все задержали дыхание. А потом, один за другим, тоже тихо подхватили. Когда песня закончилась, повисла пауза. А потом все зааплодировали искренне, громко, глядя на Минни. — Я даже представить себе не мог, что ты так красиво поёшь! — воодушевился Феликс. — Пой, пожалуйста, чаще, — поддержал его Чонин. Йеджи ничего не сказала, просто обняла Минни, притянув к себе и погладив по спине. И этот жест был красноречивее любых слов. Все продолжали тихо напевать у костра, пока Чан незаметно не забрался в вагон. Он сел у двери, подпевал оттуда скорее негромко, себе под нос, и сам не заметил, как задремал. Уткнулся лбом в согнутые колени, засопел, заклевал носом. Хёнджин заметил это первым. Он приложил большой палец к губам и кивнул в сторону Чана. Все стали сворачиваться, стараясь не шуметь и не беспокоить его лишний раз. Залили костёр — вода зашипела на углях — затоптали оставшееся и присыпали песком, который принесли с берега. Мусор сложили в кучу, чтобы убрать утром, и друг за другом забрались в вагон. Чонин осторожно уложил Чана поудобнее, подложил ему под голову рюкзак, а затем заботливо накрыл его курткой, которую Чан отдавал ему каждую ночь. Провёл ладонью по его волосам. Те были сальными, спутанными. И в этом жесте было что-то очень взрослое и очень нежное для самого Чонина. В общей ленивой суете на него почти не обратили внимания. Почти. Хёнджин, проходя мимо, только задвинул дверь и чуть заметно улыбнулся. — Чэвон с Чонином пусть спят отдельно, — беззлобно предложила Минни, зажимая нос пальцами. — А то воняют. — Вообще-то мы слышим, — возмутилась Чэвон и тут же добавила: — Мы не воняем. — Воняете, — сказали все хором. — Ладно, завтра все сходим на реку, — подытожила Йеджи, устраиваясь на своём ящике. — Все воняем: и потом, и рыбой, и цветами. Всем им предстояло помыться нормально, а не обтираться влажными салфетками, как всё время до этого. — И стирку устроим, — добавил Феликс, зевая. Поезд медленно, но верно погружался в сон. Чонин и Чэвон всё-таки стали ютиться в одном углу, чтобы ещё больше не провонять вагон рыбой. Остальные тоже тихо посапывали, засыпая; кто на ящиках, кто на деревянном полу, подложив под голову всё, что попадалось под руку. Их убаюкивала уже привычная музыкальная мелодия, та самая, что иногда прерывалась, а потом возобновлялась по кругу, играя один и тот же отрывок, как заевшая пластинка в невидимом граммофоне. Йеджи и Минни делили лоскутное одеяло. Хёнджин дремал у стены, вытянув руку, и Феликс устроил на ней голову, свернувшись рядом. Чан спал, укрытый курткой, и не мёрз. Чонин и Чэвон дышали в своём углу, и никто не жаловался на запах. Ян лежал, уставившись в темноту, но сон сегодня не шёл. Рядом тихо посапывала Чэвон, свернувшись калачиком под своей ветровкой, а он всё ворочался, подкладывая под голову то ладонь, то локоть, то снова ладонь. В голове крутился сегодняшний вечер. Нет, не рыба. Не то, как Чэвон визжала и роняла улов в траву. Другое. Чан положил голову ему на плечо. Вот так просто, подошёл и положил, будто всю жизнь так делал. «Я же горжусь тобой.» Чонин зажмурился, потом снова открыл глаза. Сердце стучало где-то в горле. Он не понимал, что с ним происходит и почему одно-единственное прикосновение, одно короткое плечо, до сих пор горело под футболкой. Это было... странно. И стыдно. И почему-то совсем не хотелось, чтобы это чувство проходило. «Если бы я не вонял рыбой, — подумал он с неожиданной, почти детской обидой, — мы бы могли лечь ближе. Как в прошлые ночи. Он бы, может, снова накрыл меня курткой. Или...» Или что? Чонин не знал. Он вообще мало что понимал в этом новом, сбивающем с толку ощущении, которое поселилось где-то между рёбер и теперь тихо звенело там, как мелодия из дальнего вагона. Он повернул голову и посмотрел туда, где спал Чан — в другом конце вагона, у двери. Тот лежал, укрытый курткой, и тихо сопел, уткнувшись лицом в рюкзак. Свет луны, пробивавшийся сквозь пыльное окно, падал на его лицо. Оно было расслабленным, спокойным, совсем не таким, как было днём. Чонин смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно переворачивается, нежно, осторожно, будто боясь разбудить. Он тихо фыркнул в темноту и уткнулся лбом в сгиб локтя, пряча глупую улыбку. Завтра они пойдут на реку мыться и стирать вещи, и он больше не будет пахнуть рыбой. Завтра, может быть, Чан снова подойдёт ближе. Или Чонин сам подойдёт. Сейчас голова особо не соображала, чтобы решаться. С этой мыслью он наконец закрыл глаза. Где-то далеко, в соседнем вагоне, музыкальная шкатулка играла свой бесконечный, завораживающий мотив. А в голове Чонина, перебивая её, звучала совсем другая мелодия, такая хриплая, смешная и почему-то самая тёплая на свете. Если бы кто-то наблюдал за ними из-за перелеска, то увидел бы под звёздами закрытые вагоны, остановившиеся в поле. И даже не представил бы, что в одном из этих вагонов уже несколько дней путешествуют и живут семеро подростков, которые сбежали от своей прошлой жизни за светлым будущим. Под ногами хрустнуло, несколько птиц встрепенулись и взлетели над деревьями, меняясь ветками. Только сверчки разговаривали в траве. И где-то далеко, на самой границе слышимости, продолжала играть музыкальная шкатулка.
Примечания:
All you need is love.
