Закон выживания. Эмпирически

«Когда вы бросаете монетку достаточно много раз, рано или поздно она обязательно упадёт ребром». За три дня до этого весеннее солнце заливало студенческий лагерь золотистым светом, заставляя молодую листву на деревьях светиться изумрудной зеленью. Лагерь «Зелёная долина» раскинулся на пологом склоне холма, упираясь ровными рядами аккуратных коттеджей и самых дорогих в мире палаток в кромку Заповедного Леса — огромного массива, огороженного колючей проволокой и предупреждающими знаками. «Частные владения. Вход воспрещён. Охраняется законом», — гласили таблички на корейском и английском, и мало кто из студентов задумывался, что именно скрывается за этим лесным заслоном. Тэхён сидел на раскладном стульчике возле своей палатки, прищурившись от солнца, и пытался дочитать статью по экономике на планшете. Экран бликовал, строчки расплывались, но он упрямо возвращался к тексту, помечая важные места в потрёпанном блокноте. Рядом стояла кружка с остывшим зелёным чаем, и тонкий аромат смешивался с запахом нагретой палаточной ткани и хвои. — Ты когда-нибудь отдыхаешь? — раздался голос откуда-то сбоку, и на соседний стул плюхнулся Сон Джэхён, сверкая белоснежной улыбкой. От него пахло дорогим парфюмом, спортивным гелем для душа и чем-то ещё, чисто альфьим, тёплым и чуть дразнящим. — Третий день здесь, а ты всё с книжкой. Пойдём на озеро, там сейчас очень красиво. Тэхён оторвал взгляд от планшета и улыбнулся в ответ — той самой своей редкой квадратной улыбкой, так похожей на сердечко. — Джэхён-щи, ты же знаешь, я здесь не отдыхать. Мне к концу семестра нужно сдать три работы, а профессор Ван такой строгий... — Ван, Ван, — передразнил Джэхён, закатывая глаза, но в его голосе не было обиды, только лёгкая насмешка. — Джувон, ты зануда. Честное слово, как старик. Твой дед тоже такой был? Тэхён внутренне напрягся, услышав чужое имя. Джувон. Он уже третьи сутки отзывался на него, стараясь не путаться и не выдать себя. Хорошо, что комендант лагеря был подкуплен и не проверял документы, а остальные студенты — все эти избалованные наследники чебольских семей — не особо вглядывались в лица. Для них «Джувон» был просто одним из них, сыном клана Кан, и никто не ожидал подвоха. Тем более, последние лет пять они с Джувоном учились за границей. — Дед привил мне любовь к книгам, — тихо ответил Ким, имея в виду своего деда, а не деда Кан Джувона. — Книги... — Джэхён вздохнул и вдруг подался вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота: — Слушай, а может, вечером сбежим? Я знаю одно место, там такой вид открывается... Звёзды прямо руками можно трогать. В его глазах заплясали весёлые искорки, и Тэхён почувствовал, как предательски теплеют щёки. Сон Джэхён был не просто красивым альфой — в нём чувствовалась какая-то обезоруживающая искренность, которой Тэхён не ожидал встретить в этом мире золотой молодёжи. Они познакомились в первый же день, когда Тэхён споткнулся о корень и рассыпал свои книги, а Джэхён бросился помогать собирать их, при этом умудрившись заглянуть в каждую и восхититься: «Ого, ты и это читал?» С тех пор альфа постоянно крутился рядом, и Тэхён ловил на себе недовольные взгляды со стороны. Особенно от одного человека. — Думаю, нам стоит быть осторожнее, — тихо ответил Тэхён, покосившись в сторону группы студентов, которые жарили мясо на общем гриле. Оттуда на них смотрели. Вернее, на Джэхёна смотрели с обожанием, а на Тэхёна — с плохо скрываемой неприязнью. — Ты про Соля? — Джэхён скривился, даже не оборачиваясь. — Не обращай внимания. Он просто привык, что всё внимание только ему. Думает, раз он самый красивый омега в нашей тусовке, то все альфы должны у его ног валяться. — Он не просто омега, он из семьи Хан, — напомнил Тэхён. — Ты тут, и это главное, — отрезал Джэхён и вдруг взял Тэхёна за руку, сжав пальцы. — И мне плевать, из какой ты семьи. Мне с тобой интересно. Понял? Тэхён не успел ответить. Рядом раздалось покашливание, и перед ними вырос Хан Соль собственной персоной — безупречно одетый даже в походных условиях, с идеальной укладкой и сладким, до приторности, ароматом ванили, от которого у Тэхёна начинало слегка першить в горле. — Джэхён-щи, мы тебя потеряли, — пропел Соль, стреляя глазами в сторону альфы и полностью игнорируя Тэхёна. — Там твои друзья мясо жарят, зовут. А ты всё с... с этим сидишь. — С Джувоном, — спокойно поправил Джэхён, не выпуская руки Тэхёна. — У него есть имя. — Конечно, — Соль одарил Тэхёна взглядом, который должен был испепелить на месте. — Я просто не привык, что люди из прислуги лезут в высший свет. Но, видимо, времена меняются. Он развернулся и ушёл, даже не дожидаясь ответа. — Терпеть не могу таких, — процедил Джэхён сквозь зубы. — Думают, что деньги дают право унижать других. — Он просто ревнует, — Тэхён мягко высвободил руку и взял кружку с остывшим чаем. — Ты ему нравишься. Тем более, он в курсе, кто я на самом деле и из какой семьи. И он считает, что я занял его место. — Да плевать я хотел, что он считает, — буркнул Джэхён, но потом вздохнул и улыбнулся. — Ладно. Пойду к друзьям, но, — он поднял палец, — позже я за тобой зайду. И никаких книжек. Идём смотреть на звёзды. И ушёл, оставив после себя шлейф своего тёплого, дразнящего запаха и лёгкое головокружение, от которого у Тэхёна на мгновение замерло сердце. Вечер опустился на лагерь неожиданно быстро, словно кто-то набросил на небо плотное чёрное покрывало, расшитое первыми робкими звёздами. Костер весело потрескивал, выстреливая в темноту снопами искр, и языки пламени выхватывали из мрака лица студентов, сидящих вокруг. Кто-то играл на гитаре, кто-то подпевал, воздух был напоен запахом дыма, жареного мяса и молодости. Тэхён сидел чуть поодаль, и делал вид, что читает. На самом деле он просто наслаждался моментом — тёплым ветром, мерцанием звёзд, тихим гулом голосов. Рядом пристроился Джэхён, то и дело касаясь его плеча и что-то шепча на ухо. — Смотри, видишь ту звезду? Это Полярная. А вон там — созвездие Лебедя, — альфа увлечённо показывал на небо, и его глаза горели детским восторгом. — Если долго смотреть, кажется, что они падают. — Не падают, а мерцают, — поправил Тэхён, улыбаясь. — Из-за атмосферной турбулентности. — Ты всё испортил, — рассмеялся Джэхён. — Я пытаюсь быть романтичным, а ты со своей наукой. — Наука — это тоже романтика, — пожал плечами Тэхён. — Просто другая. Их уединение нарушил звук шагов по хрустящей траве. Тэхён поднял голову и встретился взглядом с Хан Солем. Тот стоял в двух шагах, освещаемый отблесками костра, и на его лице застыло странное выражение — смесь злобы и сладкой, приторной улыбки. — Джэхён-щи, тебя зовут, — сказал Соль, не сводя глаз с Тэхёна. — Там Чонхо у костра песни поёт, все просят подойти. Говорят, у тебя голос чудесный. — Я не люблю петь при всех, — отмахнулся Джэхён, но Соль не отступал. — Идём, ну пожалуйста. Все ждут. Джэхён с сомнением посмотрел на Тэхёна, но тот мягко кивнул: — Иди. Я пока почитаю. — Я быстро, — пообещал альфа, поднимаясь. — Только одно выступление, и я твой. Он ушёл, увлекаемый Солем, и Тэхён остался один. Тишина сгустилась, нарушаемая лишь потрескиванием дров и далёким смехом. Он попытался вернуться к чтению, но строчки расплывались перед глазами. Мысли уносились куда-то далеко — к деду, к Джувону, к странному чувству, которое вызывал в нём Джэхён. — Чай будешь? Он вздрогнул от неожиданности. Рядом стоял Хан Соль, держа в руках дымящийся термос. Один. Без Джэхёна. — Я подумал, тебе холодно, — Соль улыбался, но улыбка не касалась глаз. — Не хочешь присоединиться к нам? — Спасибо, я, наверное, позже, — осторожно ответил Тэхён, не принимая термос. — Зря, — Соль пожал плечами и поставил термос на пенёк рядом с Тэхёном. — Тут зелёный чай с женьшенем. Сам собирал. Ну, как хочешь. Он развернулся и ушёл в темноту, растворившись среди деревьев. Тэхён проводил его взглядом и перевёл глаза на термос. Пар валил в прохладный вечерний воздух, и от чая шёл приятный, травяной аромат. Омега закрутил крышку. Через полчаса, когда Джэхён всё ещё не вернулся, а воздух заметно остыл, Тэхён всё же налил себе чаю в пластиковый стаканчик. Горячая жидкость обожгла губы, но он сделал глоток, потом другой. Было вкусно, немного пряно и терпко, с лёгкой горчинкой. Он отставил стаканчик, завернулся в плед и снова взял книгу. Глаза начали слипаться через несколько минут. Тэхён решил, что просто устал, и отложил планшет. Прислонился спиной к стволу дуба и закрыл глаза — всего на минуту. Темнота пришла неожиданно, мягко и неумолимо, как морской прилив, накрывающий песок. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в беспамятство — чьи-то руки, грубо подхватывающие его под мышки, и запах приторной ванили, ставший вдруг невыносимо, тошнотворно близким. Воспоминание оборвалось резко, будто кто-то нажал «стоп», оставив после себя лишь тупую, пульсирующую боль в затылке. Тэхён снова был здесь — в этом бесконечном, враждебном лесу, без куртки, с вывихнутой ногой и пониманием, что помощи ждать неоткуда. Он пошевелился, и боль в лодыжке тут же напомнила о себе, вышибая из лёгких остатки воздуха. Холод уже пробрался под футболку, хозяйничал там, как незваный гость, и дрожь стала не просто крупной — она сделалась судорожной, неконтролируемой. Если он останется здесь, то умрёт. Это был не вопрос веры или надежды, это был вопрос времени. Самый обычный, как смена дня и ночи. — Вставай, — приказал он себе вслух, и голос звучал чужим, хриплым, словно принадлежал кому-то другому. — Вставай, Ким Тэхён. Дед не для того тебя растил, чтобы ты сдох в лесу как бездомный пёс. Он опёрся на руки, подтянул здоровую ногу под себя, потом, закусив губу до крови, перенёс вес на неё и медленно, очень медленно выпрямился. В глазах потемнело, пришлось постоять, вцепившись в ствол ближайшего дерева, пережидая приступ тошноты. Кора была шершавой, холодной, пахла сыростью и гнилью, но давала хоть какую-то опору. — Куда идти? — спросил он у леса. Лес, разумеется, не ответил. Он выбрал направление наугад — туда, где деревья казались чуть реже, и побрёл, волоча больную ногу и хватаясь за ветки. Каждый шаг отдавался вспышкой боли, но останавливаться было нельзя. Холод подгонял, заставляя двигаться, двигаться, двигаться, пока кровь ещё течёт по жилам, пока сердце ещё бьётся. Сколько он так шёл — минут двадцать или два часа? Время потеряло всякий смысл, растянулось, как резина, и текло то быстро, то мучительно медленно. Небо окончательно почернело, звёзд не было видно за тучами, и лес превратился в сплошную чёрную массу, полную шорохов, скрипов и уханья. Каждый звук заставлял сердце замирать, а потом биться с удвоенной силой. Нога распухла и горела огнём. Тэхён уже не волочил её, а практически тащил за собой, как тяжёлый груз. Сознание начало мутиться, перед глазами плыли цветные пятна. Он споткнулся о корень, упал, больно ударившись коленом здоровой ноги, и понял, что встать уже не сможет: силы кончились. Холод добрался до самого нутра, и дрожь постепенно утихала, сменяясь пугающим, обманчивым теплом. «Так вот как это бывает, — подумал он отстранённо. — Сначала тепло, потом сон, потом... ничего». Он лёг на бок, подтянул колени к груди, пытаясь сохранить остатки тепла, и закрыл глаза. Мысли текли вяло и постепенно гасли одна за другой. Последнее, что мелькнуло в затухающем сознании — лицо деда, его морщинистые руки, пахнущие землёй и травой, и его голос: «Держись, малыш. Держись...» А потом была тишина. Он не слышал, как бесшумные тени скользнули между деревьев, как осторожные носы потянули воздух, улавливая слабый, почти неразличимый запах человеческой плоти, смешанный с чем-то странным, древним, забытым. Не видел, как два огромных волка замерли в двух шагах от него, склонив головы набок, и как третий, с каштановой шерстью и живыми, умными глазами, шагнул вперёд, осторожно обнюхивая неподвижное тело. — Человек, — решил один из волков, и это прозвучало как приговор. — Мертвец? — Нет, дышит, — отозвался каштановый. — Совсем ещё мальчишка. И раздетый... Хосок, что делать? Вожак велел не трогать людей. — Знаю, — Хосок, который в своей волчьей ипостаси оставался таким же живым и эмоциональным, как и в человеческой, склонил голову к плечу. — Но он замёрзнет насмерть, если мы его бросим. И запах... Вы чувствуете? Он какой-то... не такой. Старый. Как в легендах. — Брось, — фыркнул второй волк. — Просто человек. Надо прикончить и закопать, чтобы другим неповадно было. — Нет, — отрезал Хосок. — Вожак должен решить. Тащите его в посёлок. Если он умрёт по дороге — значит, судьба. А если выживет... посмотрим. Он первым подхватил зубами край футболки Тэхёна и потянул. Двое других, переглянувшись, но не осмелившись перечить, помогли. Так, в полной темноте, под пологом древнего леса, трое волков потащили бессознательного человека туда, где горели огни стаи, где ждал суд и где должна была решиться его судьба. Тэхён не чувствовал ничего. Ему снился странный сон: будто он плывёт по тёмной реке, и кто-то большой и тёплый держит его на плаву, не давая утонуть. Было почти хорошо, почти спокойно. И совсем не холодно. Сознание возвращалось медленно, неохотно, будто сквозь толщу мутной воды. Сначала появились звуки — потрескивание дров, чьё-то тихое, размеренное дыхание, далёкий, едва слышный вой, от которого по коже побежали мурашки. Потом запахи — травы, сухие, терпкие, смешанные с чем-то лекарственным, и ещё один, неуловимый, звериный, от которого подсознание взвыло тревожной сиреной. Тэхён попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Он сделал вторую попытку, третью — и наконец сквозь ресницы просочился тусклый, тёплый свет. Он лежал на чём-то относительно мягком — на груде шкур, пахнущих зверем и дымом. Над ним нависал низкий, закопчённый потолок, сложенный из грубо отёсанных брёвен. В углу тихо потрескивал очаг, выложенный из камня, и рыжие языки пламени отбрасывали на стены пляшущие тени. Воздух был спёртым, густым, пропитанным настоем трав и ещё чем-то древним, дремучим, от чего становилось не по себе. — Очнулся? — раздался голос справа, мягкий, чуть насмешливый, и Тэхён, с трудом повернув голову, увидел того, кто сидел рядом. Это был мужчина. Красивый той спокойной, зрелой красотой, которая не нуждается в подтверждении. Высокий лоб, тёмные, чуть раскосые глаза, в глубине которых танцевали отблески огня, пухлые губы, сложившиеся в лёгкую, понимающую улыбку. Тёмные волосы падали на лоб небрежной волной. Он был одет в простую светлую рубаху, распахнутую у ворота, и тёплый жилет с множеством карманов. Тэхён дёрнулся, пытаясь отползти, и тут же вскрикнул от боли — прострелило лодыжку. — Лежи, лежи, — мужчина подался вперёд, и в его голосе появились командные нотки, смягчённые заботой. — Не дёргайся. Я ногу тебе вправил, пока ты в отключке был, но если сейчас её потревожишь — снова выскочит. А мне бы не хотелось делать эту процедуру дважды. Ты, когда орать начал, чуть крышу мне не снёс. Он протянул Тэхёну деревянную кружку, от которой шёл пар и пахло травами. — Пей. Это отвар, снимет воспаление и жар. И успокойся уже, дрожишь как осиновый лист. Тэхён принял кружку дрожащими руками, обжёг пальцы, но не отпустил. Вдохнул аромат — мятный, чуть горьковатый, с нотками мёда. Поднёс к губам и сделал глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась внутри теплом, и паника немного отступила, сменившись тупым, вязким недоумением. — Где я? — спросил он, и голос прозвучал хрипло, сипло, будто он не пил несколько дней. — Кто вы? Мужчина откинулся назад, скрестил руки на груди и окинул его долгим, изучающим взглядом. — Зовут меня Ким Сокджин. Я здесь лекарь. А ты... ты в гостях, скажем так. Хотя гость из тебя так себе — явился без приглашения, да ещё и в таком непотребном виде. Он усмехнулся своей странной улыбкой, и Тэхён снова замер. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось, отдаваясь пульсом в висках. — Лекарь? — переспросил он, цепляясь за знакомое слово. — Вы врач? Где больница? Мне нужно позвонить, у меня... — Никакой больницы, — перебил Сокджин, и в его голосе мелькнула усталость. — Так что сиди и слушай. — Ты в стае оборотней, мальчик, — сказал он просто, будто сообщал время суток. — Тебя нашли в лесу мои соплеменники, полумёртвого от холода. Притащили сюда. Я тебя откачал, ногу вправил, напоил отваром. Теперь ты мой пациент и мой... гость. До суда. — До... чего? — Тэхён поперхнулся воздухом. — Какого суда? Что за бред? Какие оборотни? Вы что, из секты? Думаете, я поверю в эту чушь? Сокджин вздохнул, и в этом вздохе было столько усталой мудрости, что Тэхёну стало не по себе. — Можешь не верить. Это твоё право. Но суд будет завтра утром, и от его решения зависит, жить тебе или умереть. Так что советую пока помолчать и набраться сил. А хочешь верь, хочешь нет — мне, если честно, всё равно. Я свою работу сделал, тебя выходил. Дальше решать не мне. Он поднялся, разминая затёкшую спину, и Тэхён вдруг заметил, какой он высокий и широкоплечий. Под мягкостью лекаря угадывалась сила, та самая, звериная, которая не нуждается в демонстрации. — Подождите, — выдохнул Тэхён, когда Сокджин направился к выходу. — Вы не можете просто... уйти и оставить меня здесь. Что значит «жить или умереть»? Это шутка? Плохая шутка? Сокджин остановился у двери, обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Это не шутка, мальчик. Ты вторгся на нашу землю. По законам предков — смерть. Но наш вожак... он молодой и, скажем так, не такой кровожадный, как предыдущий. Он даёт тебе шанс. Завтра ты предстанешь перед ним и перед стаей. Если докажешь, что можешь быть полезен — может, и останешься жив. Если нет... — он развёл руками, не договаривая. — Полезен? Чем я могу быть полезен? Я обычный студент, я не умею охотиться, не умею воевать... — голос Тэхёна сорвался на отчаяние. — За что меня убивать? Я ничего не сделал! Сокджин долго смотрел на него, потом вздохнул снова. — Поспи. Утром всё узнаешь. Я приду за тобой. Дверь закрылась, оставив Тэхёна одного в полумраке хижины с бешено колотящимся сердцем и тысячей вопросов, на которые не было ответов. Омега попытался встать, но боль в ноге пригвоздила к месту. Тогда он просто лёг на спину, уставившись в тёмный потолок, и попытался осмыслить услышанное. Оборотни. Стая. Суд. Смерть. Это был бред. Самый настоящий бред, плод воспалённого сознания после отравления и переохлаждения. Завтра он проснётся в больнице, и никакого Сокджина, никакого леса не будет. Обязательно проснётся. Тэхён всегда считал себя незаметным. Он был тем самым «ребром монеты» — тем, кого никто не замечает, пока всё идёт по плану. Но планы имеют свойство рушиться, а тихие омеги — оказываться в центре истории, которую не выбирали.