Закон выживания. Эмпирически

«В любой иерархической системе каждый работник поднимается до уровня своей некомпетентности». Сон был полон кошмаров, в которых Тэхён тонул в ледяной реке, задыхался под толщей воды, а чьи-то янтарные глаза наблюдали за ним из темноты, не мигая, не отпуская. Он просыпался несколько раз — или ему только казалось, что просыпался — и каждый раз видел одно и то же: низкий закопчённый потолок, пляшущие тени от очага и тишину, такую плотную, что она давила на уши. А потом наступило утро. Свет просочился сквозь щели в стенах, тонкими полосками лёг на земляной пол, на груду шкур, под которыми Тэхён провёл ночь, на его собственное лицо. Хижина не пропала, запах трав и звериных шкур не исчез. И боль в лодыжке, тупая, ноющая, никуда не делась. — Значит, не приснилось, — прошептал он в пустоту, и голос прозвучал сипло, надтреснуто. Дверь скрипнула, и на пороге появился Сокджин — с деревянной миской в руках, от которой поднимался аппетитный пар. В утреннем свете он выглядел почти обычным человеком, если бы не эта странная, чуть настороженная грация в движениях, не этот взгляд, которым он окинул Тэхёна — внимательный, изучающий, будто прикидывающий, насколько опасен может быть человеческий хилый омега. — Проснулся? — спросил Сокджин, ставя миску на грубо сколоченный стол. — Ешь. Каша из проса с травами. Силы тебе понадобятся. — Зачем? — Тэхён сел, морщась от боли в ноге. — Чтобы умереть сытым? Сокджин усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Чтобы хотя бы дойти до площади. Если ты свалишься по дороге, тащить тебя никто не станет. А вожак не любит ждать. Он говорил так обыденно, будто речь шла о походе на рынок, а не о суде, который должен был решить, жить Тэхёну или умереть. Это спокойствие пугало больше, чем любые угрозы. Тэхён взял миску, зачерпнул деревянной ложкой кашу, отправил в рот. Есть не хотелось, кусок в горло не лез, но он заставил себя проглотить вязкую субстанцию. Тёплая еда хоть немного притупляла страх, который ледяной змеёй свернулся в животе. — Скажите... — начал он, прожевав. — Что это за стая? Кто ваш вожак? И почему я должен умереть только за то, что забрёл в лес? Сокджин присел на корточки у печи, подбросил пару поленьев в догорающие угли. Огонь ожил, загудел, осветив его лицо снизу, сделав похожим на древнее божество — одновременно прекрасное и пугающее. — Вопросов у тебя много, — сказал он, не оборачиваясь. — И времени мало. Но я попробую ответить, потому что... потому что ты мне почему-то нравишься. Глупо, да? Он помолчал, глядя на огонь, потом заговорил снова: — Стая называлась раньше «Полуночные волки». При прежнем вожаке, отце нынешнего, мы жили хорошо. Была школа, был свет, были даже тракторы на полях. Люди с нами не враждовали, потому что был Договор, старый, ещё от предков. Но потом всё рухнуло. — Что случилось? — Пришёл Чхве Дохван, — в голосе Сокджина впервые за всё время мелькнула злость, глухая, давняя, невыплаканная. — Был он правой рукой прежнего вожака. И когда тот погиб в стычке с соседней стаей, Дохван захватил власть. Силой, подкупом, убийствами — неважно. Важно, что он решил вернуть нас к «истинным традициям». А под этим он понимал одно: уничтожить всё, что связано с людьми. Генераторы сожгли, школу закрыли, старейшин, которые были против — убили или изгнали. И мы остались в этом... средневековье. Тэхён слушал, и внутри рос холод. Слова Сокджина звучали как правда. И эта правда была страшнее любых сказок про оборотней. — А ваш... нынешний вожак? — Чонгук, — Сокджин обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Сын прежнего вожака. Он убил Дохвана год назад. В честном поединке, на глазах у всей стаи. Он хотел вернуть нам всё, что мы потеряли. Но... — Но? — Но он молод, — Сокджин вздохнул. — И опыта у него мало. А стая разделена: кто-то за него, кто-то тайно помнит Дохвана, кто-то просто хочет выжить. Он пытается, но... Бета не договорил, махнул рукой. — Ладно, не о том речь. Ты спросил, за что тебя убивать. Отвечу: не за то, что ты в лес забрёл. А за то, что ты человек. У многих здесь родных убили люди. В стычках, в набегах... Дохван натравливал нас на людей, а люди — на нас. Кровь лилась рекой. И теперь любой человек для многих — враг. Даже если он безобидный пацан, который просто не в то время оказался не в том месте. Тэхён сглотнул. Каша в миске вдруг показалась безвкусной. — Значит, у меня нет шансов? — Я этого не говорил, — Сокджин поднялся, отряхнул руки. — Чонгук не зверь. Он даст тебе сказать. И если ты сможешь доказать, что ты полезен — может, и помилует. А может, и нет. Я не знаю. — Чем я могу быть полезен? — в отчаянии выдохнул Тэхён. — Я студент-экономист, я книги читал, умею анализировать. Но здесь... здесь же другое всё! Здесь сила решает! — Сила? — Сокджин усмехнулся, и усмешка вышла странная, почти горькая. — Ты думаешь, сила — это только клыки и когти? Дурак. Сила — это когда у тебя есть еда, когда дети не воют от голода, когда старики не мрут как мухи. А этого у нас нет. И Чонгук голову ломает, как это исправить. Может, твои книжки ему пригодятся. А может, и нет. Он протянул Тэхёну руку: — Вставай. Пора. Площадь, на которую его привели, больше напоминала место для казни, чем для собраний. По кругу были разбросаны брёвна, которые, вероятно, использовались вместо скамей, а сбоку стоял простой деревянный стул с высокой спинкой, с вырезанной на ней волчьей мордой. Вокруг толпились десятки людей. Они стояли полукругом, и в их глазах Тэхён читал одно: любопытство, смешанное с ненавистью. Альфы с жёсткими лицами и широкими плечами, несколько омег, которые жались в стороне и смотрели на него с жалостью или страхом, дети — грязные, худые, с диковатыми глазами. Тэхён отметил это краем сознания, но не придал значения — потом, потом об этом думать, сейчас главное — выжить. Сокджин подтолкнул его вперёд, и Тэхён, хромая, прошёл сквозь расступающуюся толпу. Его толкали, кто-то прошипел проклятье. Он старался не смотреть, только шёл, глядя прямо перед собой, туда, где сидел он. Чон Чонгук. Вожак у Кима ассоциировался с матёрым зверем, старым воином со шрамами и злым взглядом, но увидел молодого мужчину, на вид — лет двадцать, не больше. Высокий, широкоплечий, с длинными чёрными волосами, собранными в небрежный хвост простой бечёвкой. Красивое, почти кукольное лицо — большие круглые глаза, точёные скулы, нежные губы. Если бы не обстановка, если бы не толпа, его можно было бы принять за студента-художника или музыканта. Но Тэхён видел не только лицо. Он видел взгляд. Угольно-чёрные глаза смотрели на него без жалости, без гнева, без любопытства. Смотрели так, как смотрит охотник на дичь, ещё не решив, убить или нет. Холодно. Оценивающе. И в этом взгляде чувствовалась сила — та самая, звериная, о которой говорил Сокджин. Она не нуждалась в демонстрации, она просто была. Чонгук поднял руку, и гул толпы мгновенно стих. — Человек, — сказал он, и голос его оказался низким, глубоким, чуть хриплым — голос альфы, который привык приказывать и не привык объяснять. — Ты вторгся на нашу землю. По законам предков, по законам крови — смерть. По толпе прокатился одобрительный гул. Чонгук снова поднял руку — и снова стало тихо. — Но я не хочу лишней крови, — продолжил он. — Войны и так унесли слишком много жизней. Я даю тебе выбор. Тэхён замер, боясь дышать. Выбор? Какой может быть выбор? — Месяц, — сказал Чонгук. — Один месяц ты будешь жить в стае. Если за это время докажешь, что ты полезен — я отпущу тебя. Если нет... — он не договорил, но взгляд закончил фразу за него. Толпа взорвалась криками: — Смерть ему! — Убить сейчас, пока не навредил! Чонгук не повысил голоса, но сказал одно слово: — Тихо. И стало тихо. Абсолютно. Тэхён понял, что это и есть та самая сила, о которой говорил Сокджин. Не клыки, не когти — власть. Абсолютная, непререкаемая, данная не только правом рождения, но и чем-то ещё, что заставляло этих суровых мужчин подчиняться одному слову. Один из маленьких детей упал носом в землю и тут же обернулся волчонком, жалобно скуля и поджимая уши. — Увести, — приказал Чонгук, и даже не взглянул больше на Тэхёна, будто тот уже перестал существовать. Чьи-то руки схватили его за плечи, потащили обратно, сквозь расступающуюся толпу. Тэхён с трудом отводя взгляд от скулящего волчонка, обернулся, пытаясь запомнить лицо того, от кого теперь зависела его жизнь. Но Чонгук уже смотрел в другую сторону, и тень от ветвей старого дерева падала на его лицо, скрывая выражение. Месяц. У него есть месяц, чтобы доказать, что он не просто обуза. Или умереть. В хижину Сокджина его привели, вернее — принесли, потому что идти сам он уже не мог: нога разболелась от напряжения, а колени подкашивались от пережитого ужаса. Сокджин молча уложил его на шкуры, дал ещё отвара и сел рядом, глядя куда-то в угол. — Ты жив, — сказал он наконец. — Месяц — это срок. — Что мне делать? — спросил Тэхён, и голос его был тих, как шорох листвы. Сокджин посмотрел на него долгим взглядом. — Выживать, мальчик, и искать, чем ты можешь быть полезен. Ты говорил, экономист? Считать умеешь? Ну так считай. Смотри, думай, предлагай. Может, твои книжки и вправду спасут тебя. Он поднялся, собираясь уйти, но у двери остановился. — Я не знаю, за что тебя так судьба, — сказал он тихо. — Но если захочешь поговорить — я здесь. Всё-таки... вдвоём легче. Дверь закрылась, и Тэхён остался один. Один в чужом мире, среди чужих существ, с больной ногой, без связи, без надежды, с одной только мыслью, пульсирующей в висках в такт биению сердца: У него есть месяц, чтобы доказать, что он нужен. Или умереть. Тишина давила. Она была такой плотной, такой осязаемой, что Тэхёну казалось — ещё немного, и стены хижины сомкнутся вокруг него, погребая под обломками брёвен и глины. Он лежал на шкурах, глядя в потолок, и пытался унять дрожь, которая сотрясала тело вовсе не от холода — от пережитого ужаса и отчаяния. За окном давно стемнело, и только очаг разгонял тьму рыжими языками пламени. Сокджин ушёл, оставив его одного, и Тэхён слышал, как за дверью стихают его шаги, как потом всё погружается в безмолвие, нарушаемое лишь далёкими ночными звуками — криком совы, шелестом ветра в кронах, и иногда — протяжным, леденящим душу воем, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Волки. Настоящие волки. Или оборотни? Он до сих пор не мог поверить до конца, хотя чувствовал исходящую от этих людей странную, звериную силу. — Это просто сон, — прошептал он в темноту, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого. — Очень долгий, очень странный сон. Завтра я проснусь в своей постели, и Джувон будет звонить с утра, и... Он не договорил. Мысли о Джувоне вызвали новый приступ тоски. Что там думает его друг? Ищет ли его? Переживает ли? Или уже смирился с мыслью, что Тэхён пропал навсегда? А может, Хан Соль уже распустил слухи, что «Джувон» утонул в реке, и все поверили, и никто не ищет, и... Он сел на шкурах, сжал виски ладонями. Голова гудела, но мысли прояснились настолько, что в них появилась одна, пугающая своей отчётливостью: лежать и ждать нельзя. Надо что-то делать. Надо выбираться отсюда, пока не поздно, пока этот Чонгук не передумал и не приказал убить его прямо сейчас. Он посмотрел на свою ногу. Лодыжка распухла, но боль стала тупой, терпимой. Если идти медленно, опираясь на что-то... может, получится? Дровяной запас у стены манил длинной сухой веткой, которая могла стать костылём. Тэхён осторожно спустил ноги с лежанки, опёрся на здоровую и, закусив губу, поднялся. В глазах потемнело, но он устоял. Переждал приступ тошноты и, хромая, добрался до стены, схватил ветку. Теперь — дверь. Она отворилась бесшумно, выпустив его в ночь. Холодный воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Тэхён вдохнул поглубже и шагнул в темноту. Посёлок спал. Хижины, похожие на ту, где он лежал, стояли вдоль узких улочек, кое-где мерцали тусклые огоньки в окнах, но вокруг не было ни души. Тэхён двинулся в сторону леса — туда, где заканчивались постройки и начиналась спасительная чаща, где можно спрятаться, затеряться, уйти. Он шёл, прихрамывая, опираясь на ветку, и каждую секунду ждал окрика, погони. Но ночь молчала. Только ветер шумел в кронах да луна бросала на землю бледный, призрачный свет. Лес приближался. Ещё немного — и он скроется среди деревьев, а там... а там видно будет. Он сделал последний шаг, переступая невидимую границу посёлка, и вдруг... — Куда собрался? Голос раздался откуда-то сверху, и Тэхён, задрав голову, увидел на толстой ветви старого дуба человеческий силуэт. Сидевший спрыгнул вниз бесшумно, как кошка, и оказался перед омегой — молодой парень, почти мальчишка, с живыми, быстрыми глазами и странной, пружинистой грацией. — Хосок, — представился он, усмехнувшись. — Решил прогуляться? Поздновато для прогулок, знаешь ли. Тэхён отступил на шаг, сжимая ветку, готовый если не драться, то хотя бы попытаться. — Отойди, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я ухожу. Не трогай меня. Хосок склонил голову набок, разглядывая его с нескрываемым любопытством. — Уходишь? Куда? В лес? — он рассмеялся, но смех был не злым, скорее удивлённым. — Слушай, человек, ты вообще представляешь, где ты? Это наш лес. Тут каждый куст, каждая тропинка нам знакомы. Если ты сейчас войдёшь туда, через пять минут тебя притащат обратно. А могут и не притащить, если будешь наглеть. Всякое бывает. — Я рискну, — упрямо сказал Тэхён и шагнул в сторону. Хосок не двинулся с места, только свистнул — коротко, пронзительно. И через секунду из темноты выступили двое — крупные волки. От неожиданности и страха Тэхён запнулся и шлёпнулся на задницу, во все глаза уставившись на двух здоровых зверей, спокойно стоящих рядом с Хосоком. — Проводите гостя обратно к Сокджину, — распорядился Хосок. — И проследите, чтобы он больше не терялся. А то вдруг на самом деле потеряется, а нам потом объясняться перед вожаком. Хосок подхватил омегу под руки — не грубо, но крепко, поставил на ноги и развернул. Волки вели его обратно, к той самой хижине, откуда он с таким трудом выбрался. Ким даже не дёргался и боялся обернуться: волки шли следом, медленно. Тэхён слышал их тяжёлое дыхание. Дверь хижины открылась, Ким вошёл внутрь и остановился посреди полумрака, задыхаясь, сжимая кулаки от бессильной злобы. И тут из угла раздался знакомый голос: — Ну что, нагулялся? Сокджин сидел у печи, подбрасывая в огонь ветки. Он даже не обернулся, когда Тэхёна ввели, но сейчас повернул голову, и в его глазах плясали отблески пламени. — Я... я должен был попытаться, — выдохнул Тэхён, чувствуя, как гнев сменяется стыдом и отчаянием. — Должен, — согласился Сокджин. — Я бы на твоём месте тоже попытался. Но, — он поднялся, подошёл ближе, — ты хоть понимаешь, что это бесполезно? Вас, людей, мы чуем за версту. Твой запах... он слабый, почти никакой, но всё равно опасный, чужой. Куда бы ты ни пошёл, тебя найдут через пять минут. Хочешь жить — не бегай. — И что мне делать? — выкрикнул Тэхён, и голос его дрогнул. — Сидеть и ждать, пока ваш вожак прикажет меня убить? Сокджин посмотрел на него долгим взглядом, потом вздохнул. — Ложись спать, мальчик. Утро вечера мудренее. И запомни: если ты и дальше будешь дёргаться, то сдохнешь раньше срока. А если успокоишься и начнёшь думать — может, и выживешь. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Ким постоял ещё минуту, потом, хромая, добрался до лежанки и рухнул на шкуры. Силы кончились. Омега закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без сновидений сон. Утро наступило слишком быстро. Тэхёна разбудил скрип двери и чьи-то лёгкие шаги. Он открыл глаза и увидел того, кого не ожидал увидеть — молодого омегу, почти мальчика, с мягкими чертами лица и тёмными, печальными глазами. В руках он держал деревянный поднос с миской каши и кружкой отвара. — Ой, ты проснулся! — голос у него был тихий, чуть смущённый. — Я Чимин, помощник Сокджина. Он сказал принести тебе завтрак. И... и посмотреть, как ты. Тэхён сел, принимая поднос. Чимин присел рядом на корточки и смотрел на него с таким откровенным любопытством и симпатией, что Тэхён растерялся. — Спасибо, — выдавил он. — Не за что, — Чимин улыбнулся, и улыбка у него была тёплая, открытая, совсем не похожая на те злые или равнодушные лица, что он видел вчера на площади. — Тебя ведь Тэхён зовут? Сокджин сказал. А я Чимин. Мы тут... ну, в общем, я рад, что ты жив. После вчерашнего многие думали, что тебя сразу убьют, а вожак... он добрый, правда. Не такой, как Дохван был. Тэхён слушал эту бесхитростную речь и чувствовал, как внутри понемногу оттаивает лёд. Чимин говорил просто, без задней мысли, и от него пахло молоком и мёдом — чисто, по-детски, уютно. — Ты давно здесь живёшь? — спросил Тэхён, отпивая отвар. — Всю жизнь, — Чимин вздохнул. — Я сирота. Сокджин меня приютил, когда я маленьким был. Он хороший, очень. Ты не бойся его, он только с виду строгий, а на самом деле добрый. И вожак тоже... просто ему тяжело. Стая большая, а порядка нет. Еды не хватает, многие голодают. Он голову ломает, как всех накормить, а тут ещё ты... ну, человек. Людей тут не любят. Но ты не переживай, я буду за тобой ухаживать, пока нога не пройдёт. Сокджин разрешил. — А ты сам? — спросил Тэхён. — Ты не боишься меня? Я же человек. Чимин задумался, склонив голову набок. — Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, нет. Ты не похож на тех, кто убивал. Ты... другой. И потом, Сокджин сказал, что ты хороший. А я ему верю. Тэхён смотрел на него и думал: вот оно, живое доказательство того, что не все здесь звери. Что есть и такие, как Чимин, как Сокджин, как тот парень из леса Хосок, который не убил его сразу, а притащил в посёлок. Даже если Хосок и был резковат сегодня ночью — в конце концов, он просто делал свою работу. — Спасибо, — сказал он ещё раз, и на этот раз слово прозвучало искренне. — Не за что, — Чимин снова улыбнулся. — Ешь давай, а потом я тебе всё покажу. Если, конечно, Сокджин разрешит. Он говорит, тебе надо двигаться, чтобы нога быстрее заживала. А я покажу, где что. У нас тут интересно, правда. Хотя, наверное, тебе не очень... Он замялся, поняв, что говорит не то, но Тэхён вдруг почувствовал благодарность к этому простому, доброму омеге. В этом чужом, враждебном мире Чимин стал первым лучиком света, первой надеждой на то, что не всё потеряно. И он решил: раз уж выживать, то выживать. А для начала — надо узнать как можно больше об этом месте, об этих людях, об их проблемах. В конце концов, он экономист. Может, его знания действительно пригодятся? Старый вожак достиг своего предела и рухнул, оставив после себя руины. Новый вожак ещё не знает, каков его предел. А Тэхён, которому дали месяц, чтобы доказать свою полезность, только начинает понимать: в этой системе выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто быстрее учится.