О жасминах и нарциссах

      Когда же всё пошло не так?       Кутаясь в грубую накидку поверх драгоценного наряда и оглядываясь по сторонам, Жасмин тенью выскользнул из двора, направляясь к каменным стенам. Благо, в садах сейчас не было никого, кроме разве что Раджи, который будто бы с осуждением посмотрел на хозяина, прежде чем тот полез по дереву к стене. Тигр плохо понимал человеческие отношения, его задача была охранять хозяина, и потому, наблюдая за тем, как Жасмин скрывался за пределами безопасного периметра, он недовольно мяукнул. Принц повернулся к нему лицом и тяжело вздохнул:       — Я скоро вернусь, Раджа, не переживай. Как только найду Алмасу.       Имя возлюбленной прозвучало болезненно тяжело. Оставило лишь на языке лёгкую сладость и тревогу. Сердце гулко стучало в груди. Отчего-то так волнительно и болезненно. Хотя, казалось бы, отчего? Ведь они уже это обговаривали. Ещё тогда, в момент после победы над Джафаром, — всю разницу между социальным положением и тем, что они желают. Жасмин выбрал Алмасу — выбрал и полюбил, желая всю жизнь провести с ней рука об руку. Сколько времени прошло с того дня? Года три, если не больше. Жизнь во дворце текла своим чередом: отец по-прежнему увлекался диковинками из далёких стран и играми, Жасмин же частично управлял Аграбой, готовясь занять трон, джин играл с ковром в азартные игры и ворчал, что последний каждый раз жульничает…       Только Алмаса изменилась.       Эта мысль снова и снова посещала принца Жасмина. Каждый раз, когда его невеста отсутствовала. Неважно, была ли то дипломатическая миссия или очередное опасное приключение, всё чаще ему казалось, что Алмаса будто намеренно покидает дворец, не желая в нём оставаться. Бросалась с головой в самое пекло, не щадя себя, исследовала самые опасные уголки, не обращая внимания на то, сколько храбрых воинов в своё время погибало в тех землях, уходила едва ли не на целые дни, отсутствуя и оставляя принца в тоскливом ожидании.       Конечно, Жасмин и сам иногда сопровождал возлюбленную в её миссиях, но куда чаще оставался подле отца, управляя вместе с ним Аграбой. Трон не мог лишиться наследника, так что Жасмину иногда оставалось только гадать, куда в очередной раз понесло его невесту в, казалось бы, абсолютно спокойный день. И вернётся ли она вообще?       Но Алмаса возвращалась. Зачастую с травмами или под ещё каким-нибудь проклятием, которое джину приходилось долго снимать. А то и вовсе искать другие способы. Как, например, в ситуации с Садиром.       Жасмин в этот момент сжал кулаки, чувствуя, как в сердце вновь закипает ревность. Жгучая. Противная. Именно из-за неё они в очередной раз поссорились: Жасмин отвернулся, не желая даже слушать оправдания любимой про недоразумение, а затем и вовсе бросил, что с ней он больше не разговаривает. Правда, теперь об этом он жалел: Алмаса так и не пришла к нему вечером и, похоже, не собиралась. Минул день. Минул второй.       Алмасу он уже не видел третий день. И ведь никто, похоже, даже не думал её искать!       А Жасмину так хотелось поговорить с ней сейчас. Хотелось забыть ту глупую ссору и вновь вернуться в кольцо тонких девичьих рук, взглянуть в тёмные, подобно негранёному янтарю глаза, читая в них трепет первой любви и глубокую нежность.       Так Алмаса смотрела на него в первую встречу. Отчего же сейчас ему казалось, что всё стало иначе?       Всё: начиная редкими встречами и заканчивая прикосновениями. Даже поцелуи. Жасмин помнил, как горело его сердце, когда там, на балконе, он поцеловал эту девчонку, представившуюся принцессой Альфиной. По телу бежала дрожь, мысли путались от эйфории, а сердце стучало так дико, словно птичка в клетке. Ничего не было слаще и ничего не было желаннее, когда ясная улыбка на губах осветила её лицо, а слова «Ты мне веришь?» — были произнесены так нежно, как никогда никто не произносил этих слов принцу, запертому в каменных стенах дворца. Принцу, мечтающему о свободе и любви, запретной законам.       Почему же всё поменялось?       Нет, ничего будто и не изменилось с того момента. Алмаса всё так же одаривала Жасмина улыбками. Её объятия всё так же приносили тепло и покой, её смех по-прежнему казался Жасмину прекрасной музыкой. Но… Принц хорошо видел и иное. Что-то сокрытое до сих пор от его глаз, но не скрытое от собственного сердца и интуиции. Она целовала, а Жасмин чувствовал, словно и этого не было. Будто Алмаса касалась не человека, а нежного цветка, чьи тонкие лепестки она боялась задеть. Даже в объятиях она словно держала между ними дистанцию, словно одно лишнее прикосновение могло всё разрушить.       Жасмин не ведал.       Возможно, разговор с Алмасой поставил бы всё на места. Себе Жасмин признавался, что они мало обсуждали свои отношения и тем более говорили на эту тему, хотя уже стоило давно сесть и прояснить. Ведь каждый раз, когда это выливалось в ссору, никому из них не становилось легче. Алмаса хорошая, она всегда старалась загладить свою вину, найти компромисс, даже если виной случившемуся колдовство или очередной приворот, а Жасмин злился и, вдоволь нажаловавшись любимому тигру Радже, всё равно прощал и принимал. Принц ненавидел ревность, ему самому было плохо от того, сколько боли его слова причиняли Алмасе, но ему было привычнее всё держать под своим контролем. «На коротком поводке», как сказали бы некоторые люди.       Жасмин сам знал, что зачастую не прав. Отец в эти моменты хлопал его по плечу и говорил с улыбкой, что любовь — штука сложная. Но понимали ли они, что Жасмин не мог жить без своей Алмасы? Не мог жить без этой улыбки, без этих ярких, полных жизни и восхищения глаз.       Жасмин был полон дурного предчувствия, когда направлялся в жильё возлюбленной, и подозрения его оправдались. Алмасы в нём не оказалось. Были только Джин, ковёр да Яго, которые играли в настольную игру под тусклым светом масляных ламп. Дурное предчувствие в груди лишь усилилось, когда Жасмин посмотрел на смятые одеяла у импровизированного ложа любимой.       — Джин, ты не видел Алмасу?       — Я? — Джин оторвался от игры, замялся, пожимая плечами. — Да кажется нет, а что? Разве она не была с тобой?       — Сегодня она не пришла вечером, — «как и вчера, и позавчера» — про себя закончил Жасмин, а после добавил: — Я думал, она с вами, ребята. Где же она может быть? Может, стоит её поискать?       — Не думаю, что… — Джин отложил карты в сторону, когда его перебил попугай.       — Хватился! Была она здесь! Сказала, что ушла в город! Только… просила не искать её до рассвета. — Яго перелетел с насеста, усаживаясь на плечо принца и топорща перья. — Не сказала зачем! Не сказала куда! В общем, ищи её теперь. Наверное, решила побродить, сам же знаешь, как ей тесно во дворе и куда её тянет!       Последнюю фразу Жасмин ощутил словно шпильку в свой адрес. Действительно, Алмаса, как он давно ещё заметил, не оставалась во дворце. Пару раз можно было назвать исключением, но в основном его невеста предпочитала своё скромное жилище роскоши дворцовых покоев. И совершенно не спешила менять место жительства, каждый раз говоря Жасмину, что здесь ей куда уютнее, чем в огромном дворце.       И это не говоря уже о том, как часто она отсутствовала в Аграбе по тем или иным причинам.       Когда Жасмин вышел на базарную площадь, был уже поздний вечер. Большая часть лавок уже закрылась, и лишь редкие торговцы под тусклым светом факелов продолжали предлагать свои товары. Переодетый в простую одежду принц скользнул в переулок, минуя приветливо освещённую таверну, откуда доносился шум. Время от времени он останавливал редких прохожих, спрашивая: не видел ли кто из них случайно юную красавицу? Может, где и мелькнула в толпе темнокудрая девушка в бело-лиловых одеждах?       Единственной зацепкой стал торговец Фарук, который как раз готовился закрыть прилавок. Окинув презрительным взглядом похожего на бродяжку принца, он в грубой манере ответил: — Видал тут одну похожую. Вроде как ушла на постоянный двор у Ахмада. Спроси вот у него. А теперь прочь! А то развелось вас, бродяг!       Это не было нужной информацией, но Жасмин ухватился и за эту призрачную зацепку. Правда, зачем Алмаса решила заглянуть в это весьма неопрятно выглядящее заведение, Жасмину оставалось только гадать. Да и Фарук мог и не увидеть до конца лица. И всё же двор Ахмада был всего в нескольких шагах от палатки Фарука, так что Жасмин решил проверить эту теорию.       Внутри заведения оказалось так же неказисто, как и снаружи. Несмотря на чистоту, которую поддерживал хозяин, обстановка была более чем скромная, а из постояльцев было лишь несколько человек. Правда, чтобы проникнуть внутрь и уж тем более пройти вдоль коридоров, дабы проверить, пришлось отдать добрую часть динаров из заранее припасённого мешочка. А заодно и дать несколько монет в обмен на информацию.       Информация оказалась достоверной: девушка, подходящая под описание, и правда была здесь. Чернокудрая, темноглазая, изящная. Словом, редкая красавица. Хотя одета куда богаче, чем уличная бродяжка, да ещё и будто всё делала в спешке. Имя своё попросила не называть никому, кто спросит. Сняла комнату наверху и попросила её не беспокоить до утра.       Не слишком-то похоже на Алмасу. И всё же стоило проверить. Жасмин не мог уйти, не поговорив с Алмасой, а если та девушка и впрямь его невеста, то он должен столько ей сказать…       Нужная комната располагалась на втором этаже. Вглядевшись в щёлочку дверного проёма, Жасмин сначала ничего не смог рассмотреть. В комнате практически не было света. Тусклые тени отбрасывали огоньки из медных ламп, стоящих у прикроватной тумбочки. Выждав момент, Жасмин чуть шире приоткрыл дверь.       И чуть было не хлопнул ей, лишь чудом удержавшись от порыва выскочить из-за двери.       Алмаса. Это и впрямь была Алмаса. Её принц узнал бы из тысячи девушек, начиная от лёгкой изящной поступи и заканчивая тёмной копной волос, что струились по её плечам и спине. В едином порыве Жасмин уже был готов выскочить из-за двери, схватить любимую за руку, желая никогда её не отпускать. Но едва он приоткрыл дверь ещё шире, готовый броситься к ней, замер, словно поражённый громом.       Алмаса была в комнате не одна.       Лица стоящего на расстоянии вытянутой руки Жасмин не видел. Единственное, что мог он разглядеть, — это дорогие одежды, шитые золотыми нитями, и убор, венчанный драгоценным камнем. Жасмин внутренне похолодел. Что он здесь делает? Зачем этому человеку встречаться с Алмасой? Какой мог быть повод? Разум метался, силясь найти ответ. Но затем… Алмаса поднялась с кровати и подошла к незнакомцу, что-то прошептав. А затем улыбнулась.       Так же ярко и тепло. Как в своё время улыбалась Жасмину.       Со спины незнакомец был хорош. Даже при столь тусклом освещении Жасмин разглядел подтянутый, изящный силуэт, тёмные волосы копнами лежали на его спине и плечах. Быстрым шагом мужчина преодолел расстояние между ним и Алмасой. А прежде чем Жасмин успел выскочить, накрыл её губы поцелуем. Жадным, горячим.       Невозможно!       Жасмин почувствовал, как у него спёрло дыхание. Алмаса… Его Алмаса! Её целовал другой мужчина, и она даже не сопротивлялась. Скорее наоборот — льнула к его телу, жарко и тяжело дыша. Жасмин почти физически мог почувствовать её желание. Хотелось ворваться в комнату, схватить возлюбленную за руку. Закричать от той боли, что разорвала его сердце. Но сдвинуться он не мог, ноги словно приросли к полу, а глаза продолжали смотреть на единение двух людей.       — Тебе идёт эта одежда, — голос мужчины, бархатистый и глубокий, показался Жасмину очень знакомым. — Куда больше, чем твои… обноски. И почему ты так редко носишь столь прекрасные вещи?       — Быть красивой и сражаться в столь красивой одежде — это разные вещи, — голос Алмасы прозвучал ласково и игриво. — Зато ты всегда при параде при каждой нашей встрече.       Жасмин услышал, как тихий смешок сорвался с губ мужчины. Почти ласковый. Выходит, Алмаса уже его знала? И как давно… Жасмин не успел ничего додумать. А затем вновь тела сплелись в едином порыве, поцелуе. Алмаса прижималась к груди незнакомца, её руки скользнули от плеч к пуговицам одежды, расстёгивая их. Слухом Жасмин улавливал тяжёлое сбитое дыхание. В горле сжался ком, когда сбоку он наконец разглядел бледное, знакомое лицо.       А затем в холодных огнях ламп и призрачном блеске луны, выбивающемся из-за занавесок, он увидел облачённую в грубую перчатку руку.       Мозенрат!       Первобытный ужас, охвативший его сердце, едва не заставил принца выдать себя. Крик, готовый сорваться с губ, сдавил горло, заставляя хватать крупицы воздуха. Невозможно! Жасмин отказывался верить в то, что он видел! Очередная проделка колдуна! Очередное наваждение! Фарс, созданный магией!       «Кому ты врёшь?» — ехидно отозвался внутренний голос.       Прерывистое дыхание слетало с губ, растворяясь в полутьме комнаты. Второй поцелуй, ещё более страстный и беспокойный, накрыл девичьи губы, прикусывая их в горячем порыве.       «Алмаса не могла! Не могла, тем более с Мозенратом, с этим пустынным шакалом… Он же…»       Враг? Чудовище? Да неважно! Кто он такой, чтобы, шайтан возьми, касаться его невесты?!       Жасмин попытался отпрянуть от двери, но не смог. Все силы словно резко покинули его, а ноги вросли в пол, не желая двигаться. В неверии происходящего принц закрыл глаза, не желая видеть, как колдун целует его любимую. Это магия! Это всё просто приворот! Как в случае с Садиром! Да, это просто приворот! Его милая Алмаса всё ещё любит его! Она верна только Жасмину!       Алмаса в конце концов его невеста!       Жасмин почувствовал, как его руки задрожали, крупная дрожь прошла по коже. Он попытался снова зажмуриться, попытался сделать вид, что не видит этого, но всё равно смотрел. Смотрел, не в силах отвести взгляд от разворачивающейся сцены. Он желал сорваться туда, схватить Алмасу за руку, немедленно позвать джина. Вдруг Мозенрат околдовал её? Вдруг всё это лишь мираж? Но как только он приоткрыл губы, пытаясь окликнуть Алмасу, пытаясь закричать, он ощутил, как они немеют. Сомкнулись против его воли, и лишь горький, надорванный — то ли хрип, то ли всхлип — вырвался из его горла.       Ни Алмаса, ни Мозенрат его не услышали.       Чародей между тем не спешил. Его ладонь лениво прошлась по тёмным волосам девушки, откидывая с её лица непослушные пряди, приподняла за подбородок, вновь целуя требовательно и горячо. Алмаса отвечала ему, сжимала крепко плечи, ещё укутанные синим персидским бархатом плаща, который в конце концов скользнул вниз, расстилаясь по полу.       — Соскучилась, героиня? — его бархатный голос, лишённый привычного сарказма, казался хрипловатым, почти даже ласковым, если вообще Мозенрат на такое был способен.       — А ты как думаешь? — Алмаса отстранилась, её руки нежно легли ему на грудь. — Не могу больше ждать… Этот день был таким скучным. Встречи с Абис Малом мне не доставляют ничего, кроме раздражения.       — Намёк понят, уличная мышка. — Даже в полутьме Жасмин почувствовал, как маг довольно усмехнулся. — Вообще-то кое-что я спланировал. Кое-что очень интересное для Аграбы. Но не хочу тратить время на рассусоливания. Как и ты, полагаю. Раздевайся. Мне тоже есть что тебе сказать.       Нет! Жасмин почувствовал, как до ослепляющей боли в груди сжалось его сердце. Пожалуйста! Пожалуйста, пусть это будет сон! Сердце принца не желало верить в происходящее, не желало принимать эту страшную истину. Однако Алмаса, его милая Алмаса, даже не подумала хоть как-то спорить с магом. В полутьме он чётко разглядел, как одежды спали с её тела, обнажая стройный, точёный силуэт. Тёмные волны волос рассыпались по её спине ровными лентами. И всё это время Мозенрат не отрывал взгляд от девичьего стана, совершенно не замечая принца.       — Прекрасно, — Жасмин почувствовал, как его тошнит, когда руки мага крепче сжали стройный стан, привлекая к себе девушку. — Просто прекрасно.       Поцелуи перетекли в действия, и Жасмин, дрожа, увидел, как руки чародея перешли к более смелым ласкам, а Алмаса тихо застонала, когда его ладони скользнули по её тонкому стану ниже, к бёдрам.       — Желаешь? — Жасмин с трудом вслушивался: голос Мозенрата опустился до свистящего шёпота. — Знаю, что да. А знаешь, что желаю я?       Стон, сорвавшийся с губ Алмасы, вызвал холодный пот и ещё большую дрожь. В её голосе не было и намёка на боль, на страх. Наслаждение в чистом виде сорвалось звонкой птичкой, что смолкла, когда очередный поцелуй накрыл девичьи губы.       — Знаю…       — Тогда скажи вслух. — Голос чародея приобрёл более требовательные, более властные нотки. Руки чародея скользнули с её талии ниже, и Жасмин почти физически смог ощутить, как пальцы Мозенрата впились в нежные бёдра, крепко удерживая её. — Скажи это мне.       — Ты… — Жасмин слышал голос любимой словно через толщу воды. — Хочешь… Хочешь… меня…       Дальнейший шёпот, сорвавшийся с её губ, заглушил шелест одежды мага. Последним элементом была перчатка, которую Мозенрат аккуратно уложил на тумбочку, а затем потянулся и, вытащив что-то небольшое из кармана, снова притянул к себе Алмасу. Наблюдая, как костяная рука потянулась к её лицу, Жасмин почувствовал омерзение. К себе, к собственному бессилию, к Мозенрату, столь беззастенчиво касающемуся его возлюбленной. Ещё более мерзко, по мнению принца, прозвучал в этот момент его голос:       — Правильный ответ, героиня.       Узкая кровать жалобно скрипнула, когда Алмаса упала на постель, увлечённая Мозенратом. Без сопротивления, без единой попытки даже сказать магу «нет!». Наоборот, податливо потянулась к Мозенрату, нависшему над ней, одаряя требовательным и страстным поцелуем. Здоровая ладонь мага скользнула ей под талию, придерживая; тяжёлое дыхание сорвалось на тихий стон, когда его ладонь скользнула ниже, к девичьему лону.       …Именно в этот момент Жасмин наконец заставил себя сдвинуться и отпрянуть от двери. Всё его тело сдавливало от боли, резкой, ужасающей, от которой ему хотелось завыть в голос. Но всё, что он мог, — это только смаргивать злые слёзы, будто издалека слыша, как соблазнительно и искушённо стонет Алмаса в руках врага его государства.       Не в его руках.       Не его ладони ласкали сейчас девичье разгорячённое тело, не его губы оставляли полные жажды и вожделения поцелуи, от которых к коже приливала кровь…       Не его! Никогда в жизни — не его!       Медленно Жасмин приходил в себя. Его разум всё отказывался это понимать, но сердцем он знал. Алмасу он потерял. Отныне и навсегда. И как Жасмин мог только этого не заметить? Все намёки Мозенрата, каждый раз, когда он захватывал их, когда Алмаса снова сталкивалась с ним. Жасмин корил себя за слепоту, но больше всего корил себя за то, что вовремя не поговорил с Алмасой. Слепо верил, что любовь, расцветшая в желании свободы, всегда будет вспыхивать и гореть в карих глазах напротив.       С трудом переставляя ноги, он вышел из заведения, чувствуя, что готов плевать на правила приличия и выть словно побитый щенок. Хотелось кричать: до дрожи под ногами, до разрыва голосовых связок. Хотелось разорвать, вырвать собственную грудь и вырвать сердце. Бросить его на землю, растоптать в дорожной пыли и песке.       Лишь бы было не так больно…       «Я не отдам Алмасу этому шакалу!» — гнев бессилия клокотал в груди, выливаясь потоком слёз, орошающих песок под ногами.       Улыбка на девичьих губах, адресованная другому, не Жасмину.       «Она сама пожелала, она не сопротивлялась ему!»       Поцелуй до сорванного дыхания, до стона удовольствия, до розоватых следов.       «Она моя невеста! Я не уступлю!»       Жасмин заставил себя выпрямиться. Слёзы до сих пор застилали глаза, было всё ещё больно. До безумия больно. Но… Мысль лишь о том, что он позволил Мозенрату касаться и ничего не смог сделать, ранила куда больнее, чем предательство.       Жасмин никогда не уступит — отныне не только врагу, но и сопернику — свою Алмасу! Его невеста не пошла бы добровольно! Не легла бы! Это были просто злые чары! Это всё приворот! Алмаса никогда не могла с ним так поступить! И Жасмин не отдаст так просто своё! И разберётся с этим во что бы то ни стало!       И только сердце, глупое и вдребезги разбитое, твердило неопровержимую истину.       Алмаса никогда не была его.

***

      О том, что принц наблюдал за ними, Мозенрат знал. Всё предусмотрел заранее, зная, что рано или поздно правда откроется. Жасмин не такой уж идиот и догадался бы в какой-то момент, что его невеста уже давно отдала себя другому.       Несчастный принц! Он явно не понимал, что к Алмасе — к этой дикой и яркой девчонке — нужен иной подход. Романтика романтикой, но не всегда же этот букетно-конфетный период будет работать. Жасмину бы надо было подсуетиться, наконец взять всё в свои руки.       Не Мозенрату же этому его учить.       Тем более что такой расклад его полностью устраивал. Особенно когда Жасмин со своими романтическими порывами не пытался переступать порог дальнейшими действиями. Признаётся в любви? Да сколько ему угодно! Говорит комплименты? Мозенрат его за язык не тянет. Обнимает? Да ради Аллаха, если ему так недостаёт тактильности, то пускай тискает. Принц был просто мечтательным мальчишкой, выросшим в золотой клетке, считающим, что воплощением идеальных отношений была романтика. И Мозенрат ему ни в коем случае не мешал.       Мозенрат просто брал, что хотел. И Алмаса это хорошо осознавала, когда делила с ним ложе.       То, что Жасмин увидел их вместе, было закономерно. И пусть будет благодарен. Лишь благодаря Алмасе этот несчастный городишко ещё стоит. И она вновь спасала его, пусть и… не самым традиционным методом.       Мозенрат уж точно не был против такого способа, получая куда больше удовольствия от подобных «сражений». И более того, считал это куда более подходящей перспективой для них обоих. Власть над Семью Пустынями он обязательно возьмёт, но и Алмасу он возьмёт себе как приятное и желанное дополнение.       Серебряный измеритель анавахамов показывал третий час ночи. Жар вожделения спал, оставляя ощущение приятной неги в теле. Рука без перчатки не болела, лишь отдаваясь изредка неприятным жжением в повреждённую кисть. Артефакт требовал своего владельца, но Мозенрат не спешил возвращать её на место. Не хотелось вообще даже вставать с узкой кровати. Хотелось просто прикрыть глаза и забыть обо всём в девичьих ласковых руках, зарыться носом в чёрные ленты чужих волос. Немного жёсткие, вечно топорщащиеся в беспорядке, напоминающие птичьи пёрышки, в которые так приятно запустить ладонь.       Между тем Алмаса тяжело дыша снова прижалась к губам мага, оставляя лёгкий поцелуй. А затем по-хозяйски опустила голову на бледное плечо, лениво играя колечками его тёмных волос. Мозенрат не мешал, прекрасно знал, что Алмасе нравится перебирать их, и получал удовольствие.       — Значит, мне завтра ждать твоего визита? — приподнявшись на локте, Алмаса села на кровать. Покрывало цвета шафрана спало, обнажая её нежную, полную грудь и гибкий стан. Её бронзовая кожа блестела от лёгкой испарины, а дыхание всё ещё было тяжёлым.       Ночь была сегодня необычно жаркой.       — А ты хочешь отсрочить? Ты же знаешь, мне этот городишко как кость в горле. — Мозенрат по-кошачьи потянулся, а затем рывком обратно притянул к себе, вдыхая терпкий запах солнца, смешанный с дворцовыми благовониями. — Впрочем… Я сегодня доволен. Так что, может, сама заглянешь завтра? А то обидно как-то, что ты ко мне в последнее время не заходишь. Заодно расскажу тебе о последних планах в более… близкой обстановке.       — Про Семь Пустынь я уже от тебя слышала. Я думала, тебе не сильно понравился разгром в твоей лаборатории. — Алмаса прижалась спиной к его торсу, жмурясь словно довольная кошка. — Ты весьма сильно злился, когда я там, гоняясь за тирдаком, посшибала большую часть твоих колб с непонятной дрянью.       — Это алхимические вещества. Причём некоторые очень редкие.       Мозенрат запустил ладонь в её волосы и поморщился, вспоминая тот бардак, который после себя оставила в первый визит Алмаса.       — Вот почему я тебя никогда больше не зову в лабораторию. Предпочитаю более нейтральные территории, скажем… темницу или навес среди пустыни в Затерянном городе. Ещё как вариант — мой кабинет.       — Это где ты хотел взять меня прямо на столе, на карте Семи пустынь?       Мозенрат почувствовал, как его пробирает смех.       — Я всё ещё, между прочим, не отказался от этой идеи. — Повернув к себе лицо девушки, Мозенрат оставил быстрый поцелуй на губах и потянулся за одеждой. Как ни приятно, но ему уже было пора. — Я бы взял тебя тогда, но вряд ли твои друзья бы поняли, если бы застали нас в подобном виде. И более того, ты тогда натравила на меня тирдака.       — Ты похитил моего джина, — Алмаса всё же села на кровать, свешивая ноги. — Причём сделал это прямо из моей спальни.       — Кстати, успел оценить тебя ещё тогда. — Мозенрат успел увернуться от подушки, которой Алмаса явно целилась ему в лицо. — Ни капли об этом не жалею. Это стоило того, чтобы познакомиться поближе с прославленной героиней Аграбы. Хотя всё ещё удивляюсь, что такая девушка и тем более невеста принца живёт в столь жалкой лачуге.       Алмаса, разделяя его веселье, ухмыльнулась в ответ:       — Дома и стены помогают. Да и не привыкла я жить во дворце. Я выросла на улицах и не привыкла оставаться на одном месте, когда считаю буквально всю Аграбу своим домом. Во дворце… Неплохо, но тесно. К тому же излишней близости с женихом приличной девушке положено избегать до свадьбы.       — Слово «ты» и «приличие» — это две противоположные линии, дорогая Алмаса. — Подобные словесные перепалки всегда доставляли Мозенрату удовольствие. Как на поле битвы, так и… в подобных более интимных встречах. — Мне стоит завтра подготовиться к твоему визиту. Расставить мамелюков, составить программу, объяснить Ксерксису… Между прочим, это ты виновата.       — Я? — Алмаса развернулась к нему с видом оскорблённой девицы, захлопала глазами. — Да неужели? Ах, это я виновата?! А в лабораторию кто меня заманил, когда опять украл Джина?       — Как я уже говорил тебе, это была проверка. И не у меня одного, знаешь ли, рыльце в пушку. А кто стонал так, что мой угорь подумал, будто я тебя пытаю? — Мозенрат фыркнул и смахнул здоровой ладонью с лица непослушную вьющуюся прядь, вспоминая выпученные глаза несчастного Ксеркса, когда тот застал не совсем подходящую для его рыбьей психики картину. — Ты вообще представляешь, каково ему пришлось?       — Тирдака на тебя иногда нет. Начнём с того, что ты меня лапал при Жасмине, когда запер нас в башне с бриллиантом…       — Начнём с того, что ты заявилась в мою страну с попыткой шпионажа, что уже можно считать объявлением войны, — парировал Мозенрат. — Я тебя, конечно, приглашал и рад всегда видеть, но явно не в компании твоих дружков. Зато ты меня потом повалила на песок всем телом, да ещё и рот начала зажимать. Прямо при всех своих друзьях. Я мало того что потерял контроль и еле сдержался, чтобы не взять тебя в охапку и не оставить Сирокку всё крушить, — Мозенрат ухмыльнулся и натянул перчатку на руку, приводя себя и Алмасу в порядок магией. Незачем оставлять грязь и следы на телах и одежде. — Я тогда ещё не подозревал, что ты такая бесстыдница, Алмаса.       — Ну-ну, — Алмаса картинно закатила глаза. — Я бесстыдница? А кто меня сначала чуть не утопил в болоте, а потом к скале своими путами привязал?       Пальцы, застёгивающие рубашку, замерли. Разумеется, то, что было за пределами Кинжальной скалы, было неизвестно группе «спасателей». Зато Мозенрат получил несравнимое удовольствие от Алмасы, связанной по рукам и ногам его собственными заклинаниями. Мозг услужливо подкинул парочку воспоминаний. Жаркое солнце пустыни. Чёрные оковы на девичьих тонких запястьях. И Алмаса. Раскрасневшаяся и яростная. Желанная. Благо что Ксеркса он отозвал вовремя, иначе тот бы лицезрел иные «пытки» в исполнении хозяина.       От одного только воспоминания, как это было сладко, Мозенрат всё меньше ощущал желания вернуться в Цитадель. И всё больше — взять «реванш» над героиней.       — Как будто ты была против того, чтобы мы остались наедине и приятно побеседовали. — Мозенрат довольно прищурился, застёгивая рубашку на три последних пуговицы. — Признай, что тебе было… ты откровенно скучала с прекрасным принцем на свидании, и я явился вовремя, дабы разбавить обстановку. Ты явно была не против продолжения подобного «плена». Ты так звонко стонала, так кричала моё имя. До сих пор будоражит. Твой принц явно тебя не балует подобными ласками.       — Зараза ты! — Алмаса подняла с пола одежду, принимаясь одеваться. — Я тебе уже говорила, что дальше поцелуев у нас никогда ничего не заходило. Жасмин… Он сам этого боится. Слишком бережёт честь для этого. Слишком романтичен для подобных действий.       — До свадьбы бережёт? — Мозенрат негромко рассмеялся. — Ну пускай продолжает в том же духе. Мне же с этого только польза, включая также то, что он тебя не трогает. Знаешь ли, не привык делиться своим, тем более с сопливым ревнивым мальчишкой, увлечённым розовыми романтичными мечтами. Его спасло только твоё вмешательство, а так я с превеликим удовольствием утопил бы его снова в чёрных песках. Знаешь, тогда, когда он тонул в моей ловушке из чёрного песка, я еле сдерживался, чтобы не сказать ему, каким горячим продолжением обернулась наша с тобой битва. — Мозенрат ехидно осклабился. — А ты думаешь, почему я сохранил тебя тогда напоследок? После принцессы, султана и прочих. Не хочу, чтобы нам кто-то мешал, тем более твой принц. Он-то явно не оценит твоей жертвы.       — В последнее время мне всё больше кажется, что между нами ничего и не могло быть. Влюблённость прошла, и мы скорее больше как друзья, чем возлюбленные, — констатировала Алмаса, но, понимая, что разговор зашёл не туда, подошла к чародею, прижимаясь со спины. Её тёплое дыхание приятно обожгло кожу шеи даже через рубашку. — Как насчёт того, чтобы не красть в очередной раз моего джина?       — Нужен он мне больно. — Мозенрат поморщился, продолжая приводить себя в порядок. — Столько сил и тишины отнимает. Да ещё и нервы на него тратить. А вот тебя я берегу лично для себя. И зову настойчиво зайти наконец по-нормальному в гости, а не врываться через окно на ковре в своей излюбленной манере. Иначе придётся ставить магическую защиту, а потом твоему джину — лечить тебя от переломов.       — Только не это! Я второго «лечения» в его исполнении просто не переживу, — Алмаса нервно хохотнула, накидывая шаровары. — Но если между нами и ты настаиваешь — я более чем не против.       — Настаиваю. И надеюсь, что задержишься подольше. Кто знает? Может, ты захочешь остаться там. И возможно, навсегда. — Мозенрат наколдовал зеркало, завершая последние приготовления и надевая обратно на голову тюрбан. — И вообще, пора бы принцу сказать, чтобы он искал себе новую невесту. Рекомендация, не более. Я сохраняю ему жизнь до поры до времени, как старикашке, но делить тебя с ним я не намерен.       — Это не будет проблемой. Справлюсь.       Алмаса обошла его со спины, вставая лицом к лицу. Раскрасневшаяся, растрёпанная. Пробуждающая самое невероятное вожделение, подобное запретному плоду. Подавив желание в последний раз впиться и ощутить привкус солнца на припухших, алых от прилитой к коже крови губах, Мозенрат приподнял её лицо за подбородок большим пальцем. Почти ласково провёл по щеке, очерчивая линию скул. Смахнул упавшую на лицо мягкую тёмную прядь, любуясь вспыхнувшим ещё более ярко на её щеках смущённым румянцем.       — Ну так… — она запнулась, смотря в его глаза. Очаровательно. — До встречи тогда.       Шайтан, дай ему сил! Когда Алмаса так выглядела, никаких больше желаний, кроме как снова коснуться её, возжелать её, у него не оставалось. Титаническим усилием Мозенрат позволил себе отстраниться, убрать ладонь с разгорячённой кожи. Всё, на что хватило сил, — это произнести с привычной лёгкой ноткой сарказма:       — С нетерпением буду ждать, героиня.       Растворившись в воздухе, Мозенрат вернулся в Цитадель. Ночь медленно перетекала в утро, небо становилось серым, а время в песочных часах стремительно текло. Ксеркс беспокойно вился рядом, принюхивался, не понимая, что с хозяином произошло и к чему тот готовится. Но Мозенрат знал — вечером его снова ждёт встреча.       Для большинства они остались и останутся врагами. Непримиримыми. Ненавидящими друг друга. Пускай. Принц всё равно едва ли осознавал, свидетелем каких чувств он стал в эту ночь. За него Мозенрат не переживал: Жасмин наступит на гордость, но не скажет об измене, не желая терять ценную для него женщину. Он исключение — пока ещё живое исключение. До той поры, пока молчит.       Но никому более неизвестно, для чего Мозенрат, следящий время от времени за подозрительно булькающим варевом в лаборатории, велит расстелить в спальне лучшее шёлковое бельё. Для чего отзывает Ксеркса, веля ему отправиться ближе к вечеру на разведку в Красную пустыню. И для чего прячет в прикроватную тумбочку несколько флаконов розового масла и длинные эластичные ленты из сатина.       В конце концов, Алмасе такое понравилось тогда, у Кинжальной скалы. Мозенрату тоже. Отчего же не поиграть ещё раз, погружая героиню в мягкость шёлка и водоворот чувств, в котором они оба уже давно безжалостно утонули? Во всяком случае Мозенрат — точно. Не признался и никогда не признает, но с той роковой, первой встречи он знал: Алмаса — та, кто ему нужна. И дело даже вовсе не в Джине…       И кто знает, надоест ли вообще им так играть?       Мозенрату, в нетерпении ожидающему вечера, мельком думается, что точно не скоро.