Когда звуки стихли

Ночью дворец Лорда Огня не засыпал. Где-то внизу менялся караул; в саду по каменным уступам стекала вода; из длинных коридоров тянуло лампадным маслом, нагретым лаком и сладковатым дымом благовоний, которые придворные любили за их способность придавать торжественность любому воздуху. Зуко стоял у открытой галереи и держал чашку. Чай давно остыл. От него остались только запах жасмина да тонкая горечь на холодном фарфоре. После войны, как оказалось, мир стал не тише, а громче. У каждой бумаги был голос. У каждого поклона — ожидание. Каждый, кто днём улыбался ему, ночью всё равно продолжал чего-то от него ждать. Иногда Зуко казалось, что он уже не различает лиц — только просьбы, требования и тщательно спрятанный страх, с которым теперь на него смотрели почти все. Шаги он услышал раньше, чем увидел человека. Сокка никогда не ходил как придворный. Даже здесь, среди гладких плит и красных колонн, он двигался так, будто по пути прикидывал, куда можно отступить, где самое узкое место и откуда при необходимости удобнее прыгать. — Если ты сейчас скажешь, что мне следовало бы спать, — сказал Сокка, выходя из тени, — я очень обижусь. — Тебе следовало бы спать, — отозвался Зуко. — Вот. Именно об этом я и говорил. Он остановился рядом, опёрся ладонями о перила и посмотрел вниз, на чёрную воду в саду. Даже в вечерней одежде Сокка выглядел человеком, случайно оказавшимся в роскоши: слишком живым для этого сверкающего выверенного места. На его рукаве темнела складка, будто он только что сжимал ткань в кулаке и забыл расправить. Зуко молча протянул ему чашку с подноса, оставленного на низком столике у стены. — О, — сказал Сокка уже мягче, — значит, ты тоже не спишь по уважительной причине. — Интересно, по какой же? — Ты Лорд Огня. Уголок рта Зуко едва дрогнул. С некоторых пор Сокка оставался одним из немногих, кто умел почти заставить его улыбнуться, ещё не успев вызвать раздражение. Сокка отпил чай, поморщился и добавил: — Уже холодный. Но если хочешь знать, я пил и хуже. — Не хочу. — Конечно хочешь. Ты просто не готов услышать правду о кухнях полевых лагерей. Несколько мгновений они молчали. Над крышами дворца висел тонкий серп луны. Ветер, пришедший со стороны моря, шевелил огни фонарей, и свет дрожал на лакированном дереве, почти живой. Зуко чувствовал рядом чужое тепло: не придворное, не почтительное, не напускное. Просто человеческое. От этого почему-то становилось труднее дышать. Но и легче — тоже. — Ты уезжаешь на рассвете, — сказал он наконец. Сокка не удивился. — Угу. С отцом. И с Катарой, если она в последнюю минуту не передумает и не решит по дороге спасти ещё кого-нибудь. — Решит. — Да, я тоже так думаю. Он покрутил чашку в руках, глядя в тёмное зеркало чая. — Вообще-то я потому и пришёл. Не из-за Катары. И не потому, что не спится. Хотя и поэтому тоже. Просто… — он повёл плечом, — когда целый день прощаешься при людях, начинаешь ненавидеть прощания. Все говорят правильные вещи, кланяются, хлопают тебя по спине, а потом выясняется, что за весь день ты ни с кем по-настоящему не поговорил. Зуко опустил взгляд на собственные пальцы. Он сжимал чашку слишком крепко; пришлось заставить себя разжать их. — А со мной, значит, решил поговорить по-настоящему? — С тобой, значит, решил, — сказал Сокка. — Если ты не против. «Если ты не против» прозвучало так непринуждённо, что Зуко чуть не рассмеялся. Здесь, во дворце, никто не спрашивал его так. Ему докладывали, советовали, его убеждали, с ним ловко обходили острые углы. Сокка же, как всегда, шёл напролом и ещё, кажется, искренне удивлялся, почему все вокруг так осторожничают. — Не против, — произнёс Зуко. Сокка кивнул и перевёл взгляд обратно на сад. — Мир после войны выглядит ужасно, — заявил он. — Во время войны хотя бы понятно, почему никто не спит и чем все заняты. А теперь? Полдня люди вежливо объясняют тебе, где стоять, когда кивать и сколько раз говорить «спасибо», а к вечеру устаёшь сильнее, чем после сражения. — Во время войны действительно было проще, — тихо сказал Зуко. — Чтобы принимать решения, моему отцу не нужно было ни с кем советоваться. Сокка повернул голову. В полумраке его лицо сразу стало серьёзнее. — А тебе нужно? Зуко долго не отвечал. Вода внизу колыхалась так медленно, что от неё хотелось отвести глаза. Но он продолжал смотреть. — Я всё время думаю, — сказал он наконец, — что однажды кто-нибудь зайдёт в тронный зал и поймёт: я сижу не на своём месте. На мне чужая одежда. Я руковожу чужой страной. Совершаю чужие ошибки. — Он помолчал и добавил совсем тихо: — Иногда мне кажется, если исчезнуть, никто и не заметит. Сокка не засмеялся. И не начал сразу утешать — за это Зуко был ему благодарен. — Поздно, — произнёс он через мгновение. — Уже заметили. Зуко резко взглянул на него. — Заметили что? — Что ты намного лучше предыдущего Лорда Огня. Простота этой фразы ударила сильнее любой красивой речи. Зуко отвернулся первым. Где-то над садом сухо и коротко треснул о стекло фонаря ночной жук. — Ты не обязан это говорить, — произнёс он. — Знаю. — Сокка чуть качнул чашкой. — В этом как раз вся прелесть. Молчание снова повисло между ними, но не давило. Оно напоминало паузу перед претворением в жизнь плана, когда никто ещё не знает, получится ли, но всем уже ясно: отступать поздно. — На Кипящей Скале, — вдруг сказал Сокка, — ты мог не идти со мной. Зуко нахмурился. — Но я пошёл. — Именно. — Сокка чуть улыбнулся. — А потом продолжал идти. С отцом. На этом идиотском шаре. Со всем тем, что ты вечно делал, безумным и полезным одновременно. — Он опустил глаза на собственные ладони. — После этого у меня появилась дурацкая привычка. Когда всё становилось совсем плохо, я почему-то начинал искать рядом тебя. У Зуко пересохло во рту. Это было почти смешно: он пережил Агни Кай, войну, своего отца, собственные глупость и заблуждение — и всё же несколько спокойных слов, сказанных этой ночью у перил, внезапно сделали его совершенно беззащитным. — Дурацкая привычка, — закончил Сокка. — Но, кажется, я не хочу от неё избавляться. Зуко поставил свою чашку на перила раньше, чем осознал, что делает. Иначе бы он её уронил. — Если ты продолжишь, — произнёс он, глядя прямо перед собой, — всё изменится. — Зуко, — отозвался Сокка с усталой ласковой иронией, — всё уже давно изменилось. Ты просто любишь, чтобы у перемен были печати, вексели, подписи и свидетели. У Зуко вырвался короткий, почти неверящий смешок. — Я… не могу. — Я знаю. Поэтому и пришёл сам. Сокка шагнул ближе. Не вплотную — ровно настолько, чтобы Зуко ощутил рядом прохладу ткани, тепло кожи, запахи ветра, чая и чего-то ещё, неразличимого, но слишком живого для этого мертвенно-блестящего дворца. — Я не хочу уезжать, — сказал Сокка, — делая вид, будто здесь нет никого, к кому мне хотелось бы вернуться. Сердце Зуко дёрнулось так резко, словно действительно пропустило удар. Он знал множество правильных слов и почти ни одного нужного. Поэтому правда вышла простой, обнажённой и, наверное, слишком очевидной: — Я пытался не думать, сколько времени тебе осталось здесь. Сокка замер. Потом медленно выдохнул; в выдохе было что-то очень нежное и человеческое — словно он тоже слишком долго держал в себе то, что наконец прозвучало. — Это, — сказал он, — неожиданно. А для тебя — даже поэтично. — Не начинай. — И не собирался. Он осторожно коснулся тыльной стороны его ладони — сначала почти вопросительно, потом увереннее. Зуко не заметил, кто из них двинулся первым; знал только, что через мгновение его ладонь уже лежала раскрытой, а рука Сокки накрыла её — без всякой поспешности. Зуко повернул голову. Теперь их разделяли несколько сантиметров — достаточно, чтобы различить тонкую морщинку у брови Сокки, появлявшуюся когда тот волновался, и блик фонаря в его глазах. — Останься до утра, — сказал он. Сокка улыбнулся: не широко, не шутливо, а так нежно, будто услышал именно то, чего ждал. — Я могу и дольше. Я вообще очень плох в следовании расписанию, когда это важно. Они так и стояли плечом к плечу, пока ночь тончала над красными крышами. Где-то в глубине дворца уже шевелился новый день — с советниками, свитками, просьбами, картами и неизбежными решениями. Но сюда, на галерею, он ещё не добрался. Когда наконец ударили предрассветные колокола, Сокка не сразу отпустил его руку. — Я вернусь, — просто пообещал он. Этого обещания оказалось достаточно, чтобы поверить. И когда первые лучи солнца легли на черепицу, Зуко поймал себя на неожиданной мысли: впервые после коронации утро не обременяло, а давало новую надежду.