никому в обиду не дам

Шарапов вздохнул и прикоснулся лбом к холодному стеклу, за которым бушевала в самом разгаре февральская вьюга. Деревянные рамы, до смены которых у начальства никак не доходили руки, нервно постукивали, кажется, в такт мыслям старшего лейтенанта. Володя несколько раз подёргал неподдатливую оконную ручку, примерзшую намертво, и подумал, что, наверно, если дёрнет посильнее, она рискует остаться у него в руках. Шарапов прошёлся по кабинету, пиная носком сапога выступы на паркете, и раздражённо поглядывал на соседний стол, за которым ещё полчаса назад сидел Жеглов. Попытка освежиться морозным воздухом провалилась из-за сломанного окна. Или, может быть, окно вообще и не должно открываться? Володя осмотрел окно по периметру. Уже больше года здесь работает и только сейчас заметил, что среднее окно, оказывается, запаяно и в принципе не открывается. В другой раз он бы удивился своей невнимательности, но сейчас его мысли были заняты абсолютно другими вещами. А если быть точнее, то не вещами, а вполне конкретным капитаном Жегловым, который, как казалось Володе, любил много чего делать и говорить назло. Володя сел за своё рабочее место и попытался сосредоточиться на работе, которой после новогодних праздников было навалом. М-да, умеют русские люди за несколько дней нагуляться на статью... Через несколько минут он наконец поймал себя на мысли, что смотрит на одну строчку, даже не читает, а просто смотрит, не пытаясь разобрать того, что там написано. Просто застрял, зацепившись за фразу «в состоянии алкогольного опьянения». Володя потёр переносицу и перевёл глаза с листков на окно. На улице стало темнее или ему кажется? Может, просто в глазах темнеет? «Надо бы свет включить», — рассудил про себя Володя, но не пошёл к выключателю, а остался так же, прилипнув взглядом к окну, как и к бумагам. Так о чём он там думал? Ах да, Жеглов... Очень неприятная тема для размышлений. В последнее время у них вроде как не было причин для прямых конфликтов, однако были постоянные споры по любым вопросам: на работе, в быту, даже насчёт воспитания Вариного ребёнка. Больше всего Володю раздражал тот факт, что, когда он с кем-то спорит, он пытается понять своего оппонента, так сказать, доспориться до истины, а вот Глеб спорит с единственной целью — доказать, что он прав и что его точка зрения вообще единственно правильная. В последнее время Володе вообще начало казаться, что Жеглов во время спора говорит вообще не то, что думает. Шарапов не мог понять, как это объяснить даже самому себе, но чувствовал, что Глеб не настолько жестокий и принципиальный, каким хочет казаться, когда рационально аргументирует, почему иногда перегибает палку. Или просто Володе хочется думать, что человек, которого он любит всей душой, на самом деле очень милый и славный, просто хочет казаться грубым, саркастичным, потому что... А кстати, почему? Володя откинулся на спинку стула. Ему и раньше приходил в голову такой вопрос, чаще, правда, с раздражением, по типу: «Ну и какого чёрта он такой?» и чуть реже: «Ну и какого чёрта ты такой достался мне!?» Хотя кому он врёт, такого рода мысли приходили гораздо чаще. Конечно, тогда на этот вопрос находился весьма разумный, по-Володиному мнению, ответ: ну Глеб же начальник, наверное, он и должен быть таким. Хотя ответ, конечно, сильно притянут за уши, да и кому, как не Шарапову, знать, что начальники разные бывают. Ему даже стыдно стало, что он ни разу рационально не подошёл к этому вопросу. А что он, собственно, знает про Глеба? Про себя Володя за год их знакомства многое успел рассказать: и про детство, и про родителей, и про школьных друзей, и про службу, а про Глеба он как будто знает урывками: что-то от него случайно узнал, что-то от коллег услышал. Получается, никогда и не интересовался жизнью любимого человека. Но он ведь просто не хотел в душу лезть, довольствуясь принципом: захочет — расскажет. Только сейчас Володя понял, что Жеглов не расскажет, даже если захочет, вроде как всегда не к слову, да и времени нет за работой. Володя закусил губу. А вот у Глеба по вечерам откуда-то всегда находился вагон времени для Володиных историй. Шарапов чуть было не вскочил, объятый желанием прямо сейчас найти Глеба и подробно расспросить его про детство, родителей, братьев и сестёр (кажется, у него вообще их много), но тут же сел, вспомнив, что они поругались и будет очень странно прямо сейчас найти его где-нибудь в курилке и попытаться вызвать на откровенный разговор. Придётся работать с известными данными, собирать, как пазл, всё, что он знает о Жеглове. А что же он знает... Деревенский. Безотцовщина. Батька формально-то есть, но алкаш, сельский забулдыга, видать, а детей много, могли ходить слухи, что и мать — женщина лёгкого поведения. Над детьми таких родителей раньше частенько издевались даже в городе, а уж в деревне-то и подавно. Сложно представить, чтобы такой человек, как Глеб, с поникшей головой сносил все оскорбления и издёвки. Значит, с детства научился за себя постоять, а возможно, и за оскорблённую честь матери. Сбегал из дома часто, ночевал где приходилось — это он, кажется, сам говорил, — может, даже пытался в грузовом отсеке поезда в город уехать, когда подрос и понял, что в деревне житья ему не будет. Потом возвращался, когда на станциях ловили и домой приводили, хорошо если домой, а то иной раз и в участок. Вернётся домой, а мамка и не заметила, что одного не достаёт, у неё их и так полная горница. А заметит — может и прибить, мол, ты где, такой-сякой, шлялся, от работы отлынивал. Лет семнадцать, а он уже с амбициями в Москву, образование, конечно, никакое, по сравнению с городскими, приходилось по ночам заниматься, чтобы не отставать. Потом новый коллектив, он самый младший, должно быть, снова носом тычут, жизни учат. А всё-таки быстро он по карьерной лестнице-то поднялся — способный, харизматичный, и с товарищами тоже — душа нараспашку, но это только внешне. А как ещё авторитет получить? А улица... там такие же Маньки да Ваньки, и с блатными на короткой ноге надо быть, чтобы все уважали, даже боялись, как он, может быть, с детства хотел. Слишком гордый, чтоб признаться, что хотел внимания хоть чуть-чуть к себе и любви. А кругом одна несправедливость, бандиты на простых бедных гражданах наживаются, которые и до войны не сильно сыто жили, и вот каждый день это видеть и помнить, что в деревне живут свои такие же, и у них тоже могут последний кусок забрать. Деньги, наверно, им тоже высылал, поэтому по товарищам подъедался и в общежитии жил. И всё это с саркастичной улыбкой, чтобы никто ничего не подумал, не узнал. И всё это без близкого человека рядом... Володя внезапно вспомнил про Маньку. Может, между ними было что-то серьёзное? Володя впервые обдумывал такую возможность даже без тени ревности. Тут же он вспомнил, как допытывался у Глеба, было ли у них что-то с Манькой, и в ответ слышал только раздражённое: «Нет, конечно, ты сам-то подумай, что говоришь». Сейчас Володю меньше всего интересовала интимная сторона их отношений. Может, он хотя бы к ней приходил с проблемами... Только сейчас Володя вдруг вспомнил Манькин «род занятий» и грустно усмехнулся. Интересно, Глеб с самого начала знал или нет? И как отреагировал, когда узнал? Какой кошмар. Володя опустил голову на руки, пытаясь структурировать полученную информацию. Конечно, его жизнь тоже была не сладкой, но он жил в столице, был единственным и любимым ребёнком в полной семье, в школе полно товарищей, с которыми можно поговорить, поделиться, на фронте тоже ребята хорошие, в беде не бросят... А у Глеба никого, и характер такой, что он не мог не ожесточиться против этого мира из-за постоянного одиночества, душевной боли, потребности доказывать себе и другим, что он не хуже остальных... В дверь кабинета нерешительно постучали. Володя поднял голову — теперь за окном действительно стемнело. Ручка двери скрипнула, и в комнату заглянул Жеглов. — Володь, ты всё ещё здесь? — Глеб вошёл в кабинет и закрыл дверь. — Слушай, я тут тебе сказать хотел... Он тут же замолчал, потому что Володя вдруг встал и заключил его в объятия, обвив шею холодными руками. Глеб несколько секунд постоял зажмурившись, думая, что Володя пришёл душить его за всё сказанное днём, но Володя его не душил, только нежно обнимал и гладил по спине. Стоп, что? — Любимый мой, хороший, я тебя в обиду никому теперь не дам, — прошептал Володя, наверное, самому себе, но Глеб услышал. — Чего?! — Нет, ничего, это я так... Глеб положил Володе голову на плечо и молча обрадовался, что приносить извинения, которые он готовил полтора часа, не придётся.