Одно место на двоих

Алекс входит в библиотеку и берет роман Вальтера Скотта “Сен-Ронанские воды”, единственный который еще не прочитала. Язвительная, беспредметная тоска терзает ее как будто каким-то предчувствием. Она часто возникает в поместье Блэков, возможно готовя чад к будущему, так заразному безумию. От нее некуда спрятаться, кроме как выдуманные миры, куда все никак не может пролезть полумрак, даже через запекшуюся на страницах кровь. Даже огненно-рыжие волосы Александры не способны внести света в это затхлое место. И семью. Ее огонь настолько сильно раздражает здешних змей, что душа юной Блэк вся исколота их укусами. Это началось намного раньше, чем первый курс Хогвартса и даже ее первая ошибка, которую бы она могла совершить в детском возрасте. С самого момента рождения. Ее яркие волосы сами определили ее существование в семье и имя. Единственная рыжая на семейном древе Блэков — Алексия Блэк. Шутка ли рыжая Блэк? Вальбурге и Ориону вот было не особо смешно. А посему к единственной дочери относились довольно прохладно — это она поняла, видя безмерную любовь матери к сыновьям. Родись она блондинкой или шатенкой ее жизнь не сильно бы отличалась от их. Но она была слишком яркой, а посему слишком заметной для ядовитых глаз и таких же слов. Особенно для Беллатрисы. Если в вся чета Блэков относилась к ней прохладно, иногда даже снисходительно, учитывая цвет волос и факультет, то для старшей кузины она была самой любимой игрушкой. Ее совершенно не беспокоило, что Алекс превосходила ее в магии, от многих мелких пакостей не спасали даже самые хитросплетенные заклинания. Александра чарами защищала свою комнату, одежду и даже палочку, но ничего не могло остановить эту змею, чтобы ужалить ее. Особенно на светских мероприятиях и званых семейных ужинах, так популярных в последнее время. Беллатриса глаз с нее не сводит, любит подолгу смотреть, прошептать о чем-то сестричкам, а после вернуть все внимание к рыжей Блэк, явно ища момент атаки. Заклинания Алекс всегда успешно отбивала, по одному взмаху палочки и первому слогу могла определить какими чарами ее решили поразить, но на оскорбления не всегда сразу находились слова. Иногда Беллатриса так филигранно изворачивалась, что Александре ничего не оставлось, как стыдливо опустить взгляд под взором матери или отца. А в этот момент их холодность к ней лишь укреплялась, справедливо отмечая, что их дочь от корки до корки на них не похожа. Ее единственной опорой в семье всегда был Сириус. Но и он нынче глубоко обижен на нее, что не сбежала вместе с ним к Поттерам. Как же он не понимает, что она не может оставить Регулуса одного в этой старой глотке зверя обезумевшего, только и ждущего поглотить одинокую душу, запутавшуюся в темноте его пасти. Алекс всеми силами старается вразумить Регулуса, не дать ему полностью окунуться в философию Блэков и перейти на их сторону. А потому искренне считает, что Сириус, сбежав, поступил как истинный Блэк — абсолютно эгоистично. К слову, заканчивается первое лето, проведенное без него. Она также эгоистично прячется между бесконечными стеллажами, вдыхая запах старых книг и стекающего по подсвечникам воска. В Библиотеке она пожалуй единственный столь частый гость: изредка в него заглядывает Орион пополнить кабинет парой выцветившихся корешков, но чаще отправляет слуг для этого; Регулус же здесь бывает исключительно, чтобы провести время с сестрой, единственным человеком, который не возлагает на него больших надежд, как на будущее Блэк. Чем старше он становился, тем больше любовь матери становилась для него удушающей, ожидания — грандиознее. Алекс же его тихая гавань, где можно спрятаться и отогреться от холода под тихое тиканье часов. Когда Вальбурга заявляется в ее обитель, Алекс сидит на подоконнике, позволяя ветру, впущенному в поместье разгуливать в ее огненных волосах и солнцу любопытным лучами скользить по черной лакированной мебели. — Александра, — голос Вальбурги, подобный скрежету льда по стеклу, разрезает тишину библиотеки, заставляя даже старые книги будто съежиться на полках. Ее взгляд проходится по танцующим пылинкам рядом с дочерью. — Вечно прячешься в этой пыльной норе. Тебе здесь не место. Пальцы девушки проходятся по корешку книги, прежде чем отвлечься от чтения и поднять глаза на мать. Нанести визит ей в библиотеке? Что же настолько безотлагательное беспокоит ее, что она не дождалась их последнего семейного ужина перед отъездом детей в Хогвартс? Алекс встречается взглядом с хорошо знакомой тьмой и холодом и не собирается вставать, дабы выказать уважение старшей. — Мой разум нуждается в пище, — спокойно отвечает Алекс, голос которой так же холоден, как стены Блэк-хауса. — В отличие от других, я предпочитаю не разлагаться от безделья. Вальбурга, величественная и угрожающая в черном шелке, подходит ближе, её тень ложится на страницы Скотта. Запах старых духов и чистокровной спеси обволакивает, душит. Но упрямству Алекс не занимать, так что она и не думает смягчить взгляд перед матерью. — Твои остроты, как и твой факультет, Александра, — Вальбурга обводит взглядом синие корешки книг, — лишь подтверждают, что ты не дотягиваешь до уровня, который требует имя Блэк. Полагаю, я должна быть благодарна, что ты не опозорила нас также, как Сириус. Заслуга твоего ума, пожалуй. Алекс старается держать непроницаемое выражение лица, не выдавать той злости, что внутри клокочет, требует немедленно встать и скрыться от ее слов. Несправедливых и точно бьющих по незажившим ранам. — Ты умнее старшего братца и упрямее младшего, — продолжает Вальбурга, но после выдерживает паузу, заставляя дочь нервничать. — Я уважаю это. И Темный Лорд заинтересован твоими возможностями. Наша семья нуждается в этом, а тебе дается второй шанс вернуть наши расположение к себе и продемонстрировать преданность Темному Лорду. Ты станешь старостой Рейвенкло. Раз у нас есть возможность влиять не только на Слизерин, то нет смысла ее упускать. Староста? Алекс замирает, услышав это. Вальбурга предлагает находиться под постоянным наблюдением, стать ее крысой, стать приверженцем темных сил, коих она презирает, и в конце концов предать свои исследования и принципы. — Я не уверена, что мой факультет… — начинает Алекс, но ее сразу прерывает Вальбурга. — Твой факультет не имеет значения, пока ты представляешь фамилию Блэк. Ты исправишь свои ошибки и станешь нашим знаменем, за которым последуют черные вороны. И ты заставишь их уважать Блэков. Так посмотреть, не так уж и плохо, что ты попала на Рейвенкло, — улыбка у женщины выходит ядовитой, а голос понижается на еле заметные, но такие опасные полтона. — И, Александра, не оплошай вновь, — она разворачивается, уходя, но Алекс все равно прекрасно ее слышит, — такого шанса может и не быть. Да ей и первые не особо нужны были. Она уже переросла желание угодить и получить материнскую любовь, поняв, что это поведет ее темной дорожкой, что и Регулуса. Сейчас единственное, что ее беспокоит — влияние ее семьи и желание Воланда вмешиваться в их дела. Алекс еще два года учится в Хогвпрстве, но даже после выпуска она не сможет сбежать из-под вороньих крыльев: ей придется дождаться Регулуса, который еще на что-то надеется. Бедный младший, лишь бы его розовые очки не разбились стеклами внутрь. Алекс провожает взглядом прямую спину матери, пока черный шелк не исчезает в проеме двери, и только тогда позволяет себе выдохнуть. Воздух библиотеки, казавшийся минуту назад спасительным, теперь душит не хуже материнских духов — смесью старой бумаги, воска и собственного бессилия. Она переводит взгляд на раскрытую книгу, но не читает. Глаза бегают по строчкам на автомате, создавая лишь белый шум для бесконечного потока мыслей, непрерываемый уже более никем. Страница за страницей, и Алекс поднимает голову, поняв, что солнца уже недостаточно для продолжения чтения. Ее выдуманные миры растресканы грубо и по-хозяйски. Ей уже пора спускаться на семейный ужин. Последний семейный ужин до следующего лета. О, Равенна Рейвенкло! дай ей сил и терпения пережить сегодняшний вечер. Когда Алекс спускается по винтовой лестнице в гостиную, внимательно следит за тремя кузинами, две из которых занимают бордовый диван, а старшая не отлипает от Регулуса с какой-то книгой в руках, судя по всему, их школьный альбом. Беллатриса тыкает белоснежным пальцем по каждому студенту, нарекая: «скучный, раздражающий, скучный, скучный», пока Регулус стоически терпит ее вторую руку на плече. Алекс не понимает, стоит ли вмешиваться, однако вскоре все разрешается и без ее решения. Беллатриса в порыве эмоций ахает, вновь указывает на одного из одногруппников и верещит: «уродливый! Просто отвратительно уродливый!». То как она вырывает страницу из фотоальбома, поражает не только Алекс, но и Наруциссу, которая тут же встает от возмущения и одним заклинанием возвращает к себе фолиант. Пока сестры отвлечены, Регулус прошмыгивает из-под руки старшей кузины, а Алекс спешит ретироваться в свои покои, пока у Беллатрисы такое игривое настроение. *** Под подошвой кроссовок что-то хрустит, когда Вета запрыгивает на обшарпанный от белой краски подоконник. Легкие набираются еще душного, но уже влажного городского воздуха. От запаха дыма, исходящего от соседнего двора, где ребятня пытается поджечь мокрые после недавнего дождя ветки, и сырого известняка старого подъезда, остается горечь на губах. Но это нисколько не огорчает девушку, чья жизнь потихоньку рушится. Она поглубже вдыхает духоту этого вечера и откидывается в невесомость, оказываясь спиной в нескольких метрах от проезжей части, по которой медленно плетутся машины. Слух ловит бесконечный, басовитый гул города, доносящийся откуда-то снизу: рокот шин по мокрому покрытию, редкие отдаленные всплески звуков. Ничего страшного, уже завтра вечером она будет в Хогвартсе, где совсем другие заботы и проблемы семейные ее уже никак не коснутся. Еще немного продержаться — главное, не разругаться перед отъездом с мамой. Просто нужно держать в голове, что этот год наконец-то даст свои плоды, она станет старостой и можно будет заткнуть всевозможные придирки родителей одним простым напоминанием: «она староста, черт возьми, это высший статус в Рейвенкло!». Пальцы чувствуют шероховатость многослойной, местами потрескавшейся краски на рамах, её неровные бугорки и холодное, гладкое стекло. — Блять, — тихим шипением выходит из горла мгновенно, как ее пальцы ловят занозу, неловко ухватившись за оконную раму, а сама она чуть не сваливается вниз. Внезапный порыв ветра, короткий и быстрый, как вздох, проносится вдоль земли, поднимая волосы и принося с собой запах речной тины и остывшего за день гравия на дорожках. Все на сегодня хватит довольствоваться свободой — пора возвращаться в реальность, где у нее мурашки от холода уже идут. Шаг вперед — и нога с противным чавканьем угождает в бетонно-грязевую жижу, которая с обожанием облепляет ее белые кроссовки. Вета даже не смотрит на них, ей абсолютно безразлично насколько они станут грязными в конце прогулки: ее отец из Америки еще сотню таких привезет, в качестве извинений за пропущенные праздники. Даже слюна не позволяет утихомирить саднящую боль в подушечке пальца, когда Вета заворачивает за угол своего дома, из которого больше хочется сбежать. Пешком, на метле, первым поездом — неважно. Просто сбежать. В принципе, ее легальный побег состоится завтра. Из подъезда выходит соседский кот — грязный, рыжий, с колтунами в пушистом хвосте. Вета спускается перед ним, трепетно погладив животное по шерстке, что позволяется один-единственный раз, а далее от нее уходят, презрительно проигнорировав. Девушка кривит лицо, усмехнувшись: — И тебе привет. Я вообще-то уезжаю завтра, — говорит она, но кот волшебным образом не возвращает к ней благосклонность. Она лезет в карман джинсов за ключами, но пальцы нащупывают только мятую бумажку. Вета вытаскивает ее, разворачивает под тусклым светом единственного работающего фонаря. Мамин почерк, круглый, почти детский: "Купи хлеба. И не вздумай опять шляться допоздна, утром поезд". Ну, она даже раньше полуночи возвращается сегодня, так что вполне заслуживает возможности быстро прошмыгнуть за дверь комнаты. Кроссовки она оставляет на входе. Они остаются все такими же мокрыми и грязными, совершенно безразличными для ее внимания, как и куча косметики, которой она не пользуется, африканский барабан, служащий подставкой для маминых ваз, и мягкие игрушки с бомбочками для ванны, хотя они у них только душ. Это все папина отсрочка возвращения к ней. Подарки всегда сопровождаются милыми открытками с однотипной записью: «скоро увидимся, солнце». Скоро оказывается понятие растяжимое — у папиного скоро стаж уже три года. В прихожей темно, только из комнаты льется голубоватый свет телевизора. Ее мама на диване, укутанная в плед, даже не оборачивается. — Вета, это ты? — голос у Лоры какой-то ватный, уставший. — Хочешь кушать? — Нет, я у Арель поела, — врет Вета, чувствуя, как живот сводит от голода. — Как день? — Все как обычно, — робко улыбается дочери Лора, и та сразу напрягается. — Гадания на любовь, деньги, карьеру… хочешь погадаю тебе? Ты ведь хочешь стать старостой. — Не растрачивай свой талант, — отнекивается Вета, — я знаю, что стану старостой. Это не твоя работа. Пауза. Реклама заканчивается, как и их разговор. Обе безмолвно прощаются друг с другом, оставляя точку там, где всегда стоит длинный пробел. Лора Хардман — известная всему мира предсказательница из древнего рода, чьи прогнозы безошибочны и чьим словам внемлют, словно пророческим. А Лора Гвин — жена мракоборца из Американского конгресса, нарцисса и тирана, и мать единственной в их роду рейвенкловки. Упс! Большая ошибка для дедушки Веты. К счастью, это ее не заботит настолько, что она не знает его имени. Но ей важно, чтобы матери также было плевать на них. Она идет в свою комнату, стараясь не скрипеть половицами. Комната маленькая, вся заставленная книгами и какими-то безделушками, которые она собирает с детства. Вета садится на кровать, пружины жалобно скрипят. Простыни пахнут свежестью - единственное, что Лора сделала сегодня для неё. Под кожей всё еще бегают мурашки от вечернего сквозняка, но внутри уже зарождается другое ощущение: запах озерной воды, мокрого камня и старого воска. После тугих косичек каштановые волосы распускаются, а голова благовейно отдыхает после целого дня в резинках. Она не раздевается, прямо так ложится поверх одеяла, устремляя взгляд на уже собранный чемодан, чей вид уже успокаивает и расслабляет. Пальцами ощупывает под подушкой любимую волшебную палочку — кипарис, тринадцать дюймов, с сердечной жилой дракона. Сон сам приходит к ней, вместе с мечтами о прекрасном седьмом курсе. Звук сотен голосов в Большом зале, гулкое эхо шагов в коридорах и тихий шелест крыльев в совятне — ее спутники в мир сновидений. *** Стиснув зубы, Вета запрокидывает голову и смотрит на небо сквозь густые тени. Растущая круглая луна опускается за облака, освещая обширные долины за пределами Запретного леса. Падать вниз определённо будет больно; интересно, успеет ли она использовать заклинание для левитации? Погодите, а почему она не использовала его раньше? Рейвенкловка на долгую секунду задумывается, стискивая в зубах корешок книги. В окне мелькает свет от фонаря, и, ах, да точно, ей нельзя шуметь. Пожалуй, это единственная причина висеть над пропастью Хогвартса и молиться Ровене Рейвенкло, что больше никогда не пропустит ни одну тренировку по квиддичу и даже филонить перестанет! Только спасите ее от причитаний профессора Макгонагалл и ворчания профессора Слизнорта, когда ее труп будут отскребать от каменного пола. Только убедившись, что в коридоре больше никого нет, она продолжает путь по выступающим камням в стене, пытаясь наощупь определить какой из них не станет ее пропуском в царство Аида. Лазает она по стенам замка не впервые, но сердце вниз падает с каждым дуновением ветра, проскальзывающим под ее пальцы. Они, кстати, уже красные от холода и стертой местами кожи. Да будут прокляты Филч и его распрекрасная миссис Норрис! Да они хуже маглов, утверждающих, что магия — это физика. Ощутить под ногами долгожданный каменный пол первого попавшегося балкона — очевидно божья благодать. Вета буквально ныряет за ограждение и выпускает из зубов книгу, ради которой пришлось пойти на все эти ухищрения. Она надеется, что чтиво того стоит, иначе кинет эту книженцию прямо Филчу в лицо.Не удосужившись отряхнуть одежды от пыли (это определенно последнее, что ее волнует), она скидывает туфельки с ног и берет их в руки, идя по холодному полу босиком. Так шума меньше, хотя и убежать будет сложнее. Очень удобно, что крыло Рейвенкло находиться ближе всего к библиотекам Хогвартса, сейчас ей буквально пару поворотов пройти, и единственной проблемой останется ответить на загадку Серой Леди. — Интересно, как скоро тебя выкинут отсюда, когда все узнают, что ты воришка из Запретной секции. Вета раздраженно разворачивается, чтобы взглянуть на этого блюстителя порядка, и фыркает, увидев старосту Слизерина. Вот кому не спиться в такой поздний час! И чего только шастает и другим мешает? — Обвиняешь Рейвенкло в жажде знаний? Так, пожалуй, только слизеринцы могут, — Вета кидает туфли на пол и надевает их, натягивая вместе с ними и насмешливую улыбку. — Сразу видно, что ты их староста. Такую змею еще поискать надо. — С таким острым языком странно, что ты не одна из нас. Вета придирчиво оглядывает собеседницу — Софина Уэлсли, чистокровная, внучка основателя компании Нимбус и просто отвратительная шантажистка. Остается только вздыхать над упущенной возможностью вернуться под теплое одеялко без последствий, потому что зеленые ядовитые глаза чистокровной ничего хорошего не предвещают. Вета невольно задумывается, что превратить на пару дней ее в жабу будет отличным уроком, но увы и ах, она ценитель искусства и сучьих характеров. Поэтому снимает шляпку и начинает играть по правилам слизеринки. — А у тебя еще не все потеряно, дорогая моя, — насмешливой и притворно-заботливым голоском мурлыкает Вета, с большей любовью прижимая к груди запретный фолиант. — Книжки почитаешь, авось и твой реанимируется. В конце коридора слышен непонятный шорох от которого вся напускная игра девушек исчезает, остаются только колотящиеся сердца и подскачивший адреналин от мысли, что их обеих поймают. — У меня предложение, — деловито выпрямляет осанку староста Слизерина, а рейвенкловка вскидывает бровь. — Я умалчиваю о том, что ты стащила книгу из Запретной секции, а ты для меня варишь зелье. — Какое еще зелье? — интересуется без особой доли любопытства Вета, возвращая безразличный вид. Софина запинается, и это разжигает пару ярких искр любопытства внутри Веты. — Не знаю, как правильно выразиться, — Вета готова голову на отсечение дать, что впервые за 7 лет видит настолько смущенного Слизеринца. А как же вся их стать и высокомерие, оттачиваемое в подвалах Хогвартса? — Зелье меняющее внешность, может даже пол… Это Вета с ума сошла или ее попросили сделать что-то незаконное в стенах любимой школы? — Хм, нет, — спустя пару секунд раздумий отвечает староста Рейвенкло. — Найди другую дурочку, которая будет заниматься чем-то столь низким. Зелья я еще на заказ не варила. Это оскорбление всего моего научного естества. Софина вспыхивает из-за отказа, но явно не знает, как справиться с внезапно охватившим внутренности огнем. — Я расскажу профессор МакГонагалл о том, что ты воруешь книги из Запретной секции! Вета наигранно удивляется ее словам: — Какие книги? И фолиант, крепко прижатый к груди старосты, исчез. Одним движением палочки. Софина готова поклясться, что не слышала заклинания. В тишине, стоящей в коридоре, невозможно было пропустить его. — Да и кто, кроме тебя, нарушает камендатский час? — все тем же тоном хихикает Вета и исчезает. Вслед за книгой видимо. Потому что Софина, оглядывая и вслушиваясь в темные коридоры школы, не замечает ее присутствия. Вета использует палочку без заклинаний. Софина не может скрыть замешательство от знания, открывшегося ей. Это все усложняет. Это и делает Вету еще более нужной ей. В коридоре тихо настолько, что Вета слышит, как колотится ее сердце — гулко, где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, всё ещё сжимающих палочку. Она стоит, вжавшись спиной в холодный камень ниши, которую нашла буквально на ощупь, когда исчезала. Дышит через раз, стараясь не выдать себя даже вздохом. Вета зажмуривается, прижимаясь затылком к камню. Идиотка. Самая настоящая идиотка.Выпендрилась, поиграла в великую волшебницу, а теперь… А она просто хотела книгу. Вета смотрит на свои руки. Обычные. Кожа ободрана в двух местах, под ногтями грязь со стен замка. И самая обычная палочка для самой обычной ведьмы. Перед портретом она останавливается, приводит дыхание в порядок. Загадка сегодня простая: «Что можно найти в конце радуги?» Вета смотрит на букву «W», нарисованную на пергаменте, и почти смеётся. — Букву, — отвечает она. — Букву W. Портрет открывается, и Вета ныряет в тепло гостиной. Камин всё ещё горит, кто-то из младшекурсников оставил на столе недопитое тыквенное пиво. Пахнет деревом, книгами и уютом. Тяжелый фолиант прячется в задворках бесконечного пространства ее тумбочки, где его никто не найдет, а туфли отправляются под кровать. Какое прекрасное окончание первой недели в Хогвартсе.