Одно место на двоих

Воздух в кабинете Флитвика всегда пахнет старой бумагой и сушеными травами — сейчас этот запах кажется Вете удушающим. Она чувствует, как в глубине живота образуется холодная яма, но сдерживает вздох. "Хорошо, конечно". Вета смотрит на профессора своими темными глазами, в которых, если присмотреться, мечется неприкаянный огонек. Губы ее плотно сжаты, превратившись в тонкую линию. Рыжее пятно на периферии зрения жгет боковым зрением, требуя внимания, но она упорно игнорирует Александру, хотя мышцы шеи против воли напрягаются от желания повернуть голову. Ну, вот серьезно?! Выбирать между ними? Тут же все кристально ясно и очевидно! Вета — лучшая ученица в потоке, первая, кто освоила магию без заклинаний, и вообще, равных ей нет во всем Хогвартсе, а что Александра? — Вы обе просто замечательные ученицы, поэтому мнение студентов по поводу старосты разъединилось, — Флитвик семенит к своему высокому стулу, который жалобно скрипит. — Мисс Блэк очень углублена в науку и магию. Ваше участие в научно-исследовательской деятельности просто поразительно, учитывая ваш возраст. Это не могло остаться незамеченным. Вы же, мисс Гвин, довольно активны в учебной и студенческой жизни. Ваша кандидатура первым делом рассматривалась на роль старосты. Но этого мало. Студенты, проголосовавшие за мисс Блэк, считают, что староста должен быть прямым олицетворением Рейвенкло. «Олицетворением». Слово повисает в воздухе тяжелой бархатной портьерой, за которой Вете вдруг отказали в праве находиться. — И что теперь? Оставить факультет без старосты? — фыркает Вета, та самая мисс Гвин, стараясь не звучать слишком язвительно. — Это все равно, что оборвать связи со всеми остальными факультетами. — Не беспокойтесь, мисс Гвин. Мистер Хилл согласился регулировать базовые вопросы, пока место не займет кто-то из вас. — Ох, тогда это все меняет. Улыбка у Веты выходит кривой, что она совершенно не скрывает. Дверь кабинета закрывается за ними с мягким щелчком, отрезая путь к отступлению. Коридор встречает их сквозняком, гуляющим вдоль каменных стен, и запахом влажного камня. Вета останавливается, чувствуя спиной присутствие рыжей соперницы. Секунда колебания — и она резко разворачивается, вкладывая в движение всю дружелюбность на которую сейчас способна. — Александра, да? Меня зовут Вета. Приятно познакомиться, жаль, что в таких обстоятельствах, — она протягивает ей руку, в упор смотря. Темные волосы скользят по плечу. Она правда ничего не имеет против нее… — Мне тоже, — улыбается ей в ответ Александра, пожимая руку. Пальцы Александры — теплые и сухие, с едва заметными мозолями на подушечках. …но она мешает Вете. И как дочь двух слизеринцев, она не привыкла обходить преграды. — Я могу звать тебя Алекс? — интересуется она, уже направляясь с одногруппницей в сторону Большого Зала. — Ну, да. Друзья так меня и зовут. Вета знает. В конце концов она знает всех своих одногруппников, как и студентов курсом выше, благодаря лучшей подруге, и часто захаживает к младшим, чтобы быть в курсе происходящего во всем факультете. Александра не задорная девчонка, которая стремится быть в центре внимания всех окружающих, ей достаточно пары ее подружек, с которыми она может часами проводить за манускриптами и вдыхать запахи зелий. Вета знает послужной список Алекс, и — о, Равенна Ревенкло! — поражена тем, сколько всего она смогла сделать, будучи студенткой за эти пару-тройку лет, пока Вета отписывала сценарии для спектаклей для театра Ровены и добивалась должности главного редактора в газете «Перо Ровены». Обидно, потому что по сравнению с Александрой, она явно занималась не тем. Обидно, потому что Блэк — олицетворение Рейвенкло. Обидно, потому что она восхищена ей до глубины души. Обидно, потому что даже зная и чувствуя, что Александра подходит на роль старосты больше, Вета не хочет так просто ей отдавать. Просто это все невероятно обидно. А еще она относится к роду Блэк, то есть имеет поддержку семьи настолько крепкую, что их древо за несколько сотен лет не пало от ветра перемен, не то чтобы склонилось. Об этом Вета и не мечтает. Фамилия, которая открывает двери, которые перед Гвин остаются наглухо запертыми. Вета активно расспрашивает Александру обо всем подряд, скакая с темы на тему, пока они не доходят до Большого Зала. К тому моменту, как они входят туда, где под сводчатым потолком парят тысячи свечей, Вета знает об Александре больше, чем за все годы незаметного наблюдения. После они уже расходятся, потому что Вета видит свое единственное спасение — подругу Арель из факультета Хаффлпафа. С ней можно выплеснуть всю эту обиду. *** В башне старост всегда было слишком светло по вечерам. Огромные окна, выходящие на запад, пропускали последние лучи солнца, и сейчас они падали прямо на неё — на Арель, которая стояла у подоконника и даже не подозревала, каким золотом отливают её волосы в этом свете. Софина в отчаянии, когда в башне старост ей приходится снова наблюдать за прелестной студенткой Хаффлпаффа, даже не смотрящую в ее сторону. Завитки светлых кудряшек горят, переливаясь тёплым медовым оттенком, и заколки, которые Арель сегодня явно вплела с утра, уже сдаются — непокорные пряди выбиваются, падают на плечи, касаются ворота формы. Это было настолько завораживавающе, что Кевин, староста Гриффиндора, может читать вслух весь устав Хогвартса — Софина не услышит ни слова. — ...И поэтому я считаю, что нам нужно уже утвердить тему, потому что Святочный бал... И в этом нет вины старосты Слизерина. Во всем виноваты их отцы — сокомандники сборной Англии по квиддичу. Так уж получилось, что загонщик, отец Софины, самую крепкую дружбу имеет с их ловцом, отцом Арель. Он даже не чурается того факта, что любовью всей своей жизни его дорогой друг называет магла. Наоборот. Сколько себя Софина помнит, семья Арель довольно часто разделяет с ними семейными праздники, как раз поэтому у слизеринки не было и шансов против простоты очарования ровесницы. Проблема была явно в блеклых голубых глазах, словно случайные мазки акварелью, или в светлых блондинистых кудряшках, которые не могли удержать заколки, или в том, как в взгляде, полном разочарования в жизни, хотя в те годы, Софина таких слов еще не знала, читалось определенное понимание вообще всего. Такой едкой осмысленности, которая детям не присуща. Годы шли, а Софина, в отличие от отца, презиравшая знакомством с полукровкой, медленно и верно шла в пропасть, подготовленную юношеским максимализмом, внутренней гомофобией, низкой самооценкой и повешенными на их факультет стереотипами. Адское комбо, обжигающее юное сердце беспощадно, как и дорожки слез, красными отметинами, оставшимися на краешках глаз. Так и продолжалось бы, если бы не староста Хаффлпафа, которая на пятом курсе еще ею не являлась, да и не собиралась, будем честны, но на которую бессовестно повесили обязанности старшекурсники. Арель, заметившая между рядами библиотеки притаившуюся слизеринку с размазанной тушью, лаконичным образом поинтересовалась: «чего ревешь?», и всей душевной добротой, требуемой от нее, как от представительницы своего факультета, дала салфетки вытереть лицо и выслушала о подростковой жестокости. Она искренне не знала, как помогать жертвам буллинга, особенно незнакомкам, поэтому просто молча слушала и подавала салфетки. Софина тогда хотела огрызнуться, послать её подальше, напомнить, что грязнокровкам не место рядом с ней. Но слова застряли в горле, встретившись с обезоруживающими простотой и желанием помочь ей. Безвозмездно. Арель и подумать не могла, что такая уверенная и стойкая девушка, как Софина, будет латать раны от незначительных чужих слов. Все-таки до этого момента на всех семейных застольях, хаффлапавка постоянно ловила от нее надменные и презрительные взгляды, поэтому и не пыталась наладить контакт. Больно надо. Если их родители дружат, это не значит, что тоже самое должны делать их дочери. И если Арель вскоре позабыла о неловкой встрече в библиотеке, то Софина, ставшая жертвой банальной человеческой доброты, соизволила пересмотреть свои взгляды на грязнокровок. Она начала приглядываться, находить в Арель все больше и больше положительных моментов и понимать, что она идеальный для нее партнер: то как Арель склоняет голову, когда читает — чуть набок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя; то, как она улыбается своим подругам - тепло, открыто, без тени притворства; то, как морщит нос, когда недовольна; то, как поправляет выбившуюся прядь — привычным, отточенным движением. Да, идеально. На меньшее Софина была бы просто не согласна. И неважно, что до сих пор собственное сердце то и дело спотыкалось о внутренние барьеры, выстроенные годами чужих слов и собственных страхов. Софина была Слизеринкой до мозга костей, а Слизеринцы не признавали компромиссов, особенно когда речь шла о выборе. Если уж выбирать – то лучшее, что есть. И если лучшее оказалось… не совсем тем, что ей предписывали предрассудки чистокровных и детские мечты, тем хуже для предрассудков и мечт. Теперь же, приглядываясь, Софина видит нежность изгиба бровей, мягкость линии губ, наивность в глазах цвета летнего неба, которую так любит рассматривать сквозь оконное стекло поезда по пути в Хогвартс. Словно Арель была чистым листом, на котором Софина только что увидела рисунок. Арель же, по-прежнему искренне удивленная странным и непривычным вниманием со стороны той, что еще недавно едва удостаивала ее взгляда, лишь недоуменно хмурила брови, списывая все на изменчивость девичьего характера или, что более вероятно, на последствия осенней хандры. Она, конечно, заметила, что Софина стала появляться в тех же местах, что и она, что их взгляды стали чаще встречаться, но не могла и предположить, что за этим стоит нечто большее, чем случайность. А потом они стали старостами, и от внимания Софины буквально некуда было деться. Только в гостиной Хаффлпаффа. Арель хмурится, потому что в отличии от Софины, она слушает старосту Гриффиндора, и останавливает его. — Мы не можем принимать решения, пока нет старосты Рейвенкло. — И когда же он появится? — горячо возражает Кевин, взмахивая руками так активно, что едва не сбивает со стола чернильницу. — Они уже две недели определиться не могут. А до Святочного бала осталось буквально ни-ху-я. — Да, и? Мы все еще не можем пренебрегать мнением целого факультета. — Арель права, — вмешивается Софина, дай Хогвартс, услышавшая хотя бы последние их реплики. — Если надо ждать, мы будем ждать. — Прекрасно! — саркастично усмехается гриффиндорец, падая на стул. Так и заканчивается совещание старост. Опять. Их всех знатно раздражает эта канитель в Рейвенкло. Хотя казалось бы, они наоборот известны пунктуальностью, своевременностью, тем что у них заранее уже известен староста, и чем еще могут гордиться главные душнилы Хогвартса. Арель впрочем лучше всех знает об этом, хотя бы потому что ее подругу — Вету — изначально ставили на роль старосты. Софина поднимается, поправляя галстук, и краем глаза замечает, как Арель направляется к выходу. Вслед за ней, конечно, но так, чтобы не слишком бросалось в глаза. Чтобы никто не заметил, как взгляд слизеринки следит за светлой макушкой. В Большом зале шумно — обычный вечерний гомон, звон вилок, смех, обрывки разговоров. Софина уже делает шаг к слизеринскому столу, когда видит, как на Арель буквально налетелает Вета. — Ты представляешь, Эрин Брайт отдала свой голос этой Блэк, да я ей все статьи так отредактирую, что там от нее только имя останется, — шипит Вета ей прямо под ухо, а Арель лаконично отмалчивается. Бедная Эрин, пусть молится, чтобы Вету поразило что-то другое настолько же сильно, чтобы ее прокол позабылся. Сама же Вета кидает взгляд через плечо. Их взгляды встретились ровно на секунду — Софина уже отводит свой, направляясь к зелёному столу, но эту секунду Вета видит. И улыбается. «Проклятье, — думает Софина, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Она же всё поймёт. Эта бестия всё поймёт». — Когда у вас старосту назначат? — доносится до неё, когда она уже садится, поэтому оглядывается. Вета, берега совсем попутавшая, кивает приветственно Яне, чье место занимает. — Это не твой стол. И не твой факультет. — Но здесь моя подруга, — пытается строить ей глазки Вета, но получает лишь выразительное закатывание глаз. — Иди уже. Потом поговорим. Вета поднимается, но перед тем как уйти, снова оборачивается. На этот раз — открыто, нагло, изучающе посмотрев в сторону слизеринского стола. На Софину. И улыбается ещё шире. Софина отворачивается, делая вид, что очень занята изучением меню. Внутри всё дрожит — и от страха, что Вета раскроет её тайну, и от странного, пугающего возбуждения. Арель за соседним столом поправляет выбившуюся прядь, и закатное солнце снова зажигает её волосы золотом. *** Вета пару раз стучит в круглую деревянную дверь, и стук отдаётся мягким эхом по коридору, словно ответный удар её собственного нетерпения. Когда она заглядывает внутрь, комната встречает её тёплой желтизной ламп и запахом пыли от пергаментов: плоские подушки, заваленные книжными закладками, два сундука у изножья кровати и занавески, оттянутые вперёд, чтобы упрятать тусклый свет проходящего облака. Сводчатые потолки хаффлпаффских спален всегда казались ей слишком низкими, давящими, но сейчас эта приземистость ощущается как надежное убежище. В комнате пахнет высушенным хмелем, старым деревом и какао — запахи, которые в два счета вытесняют из легких колючий холод коридоров. Арель лежит, укутанная слоями: воротник кофты подпирает подбородок, на щеках — румянец после вечернего мороза, руки спрятаны под коленями. Когда Вета плюхается рядом, матрац слабо поскрипивает; девушка поворачивается, щурит глаза, и в её взгляде читается привычная, спокойная доброта, от которой, кажется, мягче становится сам воздух. Она даже не встает — просто откидывает книгу на одеяло и откладывает её двумя пальцами, как будто отбрасывает какую-то мелочь. Рейвенкловка же вздыхает, сразу устраиваясь у нее под боком, чтобы удобно обнимать и жаловаться. — Ты выглядишь так, будто собираешься трансфигурировать кого-нибудь в коврик, — хмыкает Арель, откладывая книгу. Тон немного подразнивающий, из-за чего Вета сильнее и недовольнее вздыхает. Сейчас будет развиваться сюжет поинтересней. На желтом покрывале темно-синяя юбка расплывается кляксой. Вета поджимает ноги, так как прохлада комнаты неприятно щекочет ее голые лодыжки. Внутри нее всё бурлит: обида, гордость, предчувствие игры. Эти эмоции выкапывают яму в животе, которая то сжимается, то расползается по ребрам.Она сильнее зарывается лицом в мягкое плечо Арель, вдыхая запах её шампуня. — Скорее сама трансфигурировалась бы в воздух, — в ее недовольном тоне проскальзывают обиженные нотки. Арель достает из прикроватной тумбочки жестяную банку с имбирным печеньем. — Как же меня все бесит: и Флитвик, и Александра, и эта Блайт! Просто отвратительно.— Вета резко приподнимается на локте, её темные глаза в полумраке комнаты кажутся почти черными. — Я пахала на эту должность три года, а ей это нахрен не нужно было. Варит свои зелья и всё вокруг только и вздыхают: «Ох, как же аутентично! Она просто олицетворение Рейвенкло!». Арель внимательно смотрит на макушку подруги, в отличии от нее, она прекрасно видит ситуацию со стороны: зажатые пальцы, сжатая челюсть, опущенные уголки губ, которые не умеют скромно улыбаться. Столько язвительности, что хранит Вета в своем сердце может появится по немногим причинам. — Ты в восторге от нее. — Вета даже дышать перестает, поэтому Арель продолжает. — Поздравляю с первой достойной соперницей. — Она мне не соперница, — слова выходят по-детски обиженно, изящная рука тянется за имбирным печеньем. — Как мне вести войну с той, кто не видит ее? — Океан тоже не знает, что топит корабли, – хмыкает Арель, Поудобнее прехватывает подушку и прижимаясь плечом к подруге. — В этом вся соль. Ветер за окном шевелит занавески, проливая на покрывало полосы лунного света. В этой полутени Вета кажется ещё более собранной и одновременно растерянной: темные её глаза блистают, в них играет смесь горечи и раздражительности. Вета со злостью откусывает край печенья. Имбирь обжигает язык, но это даже приятно — хоть какая-то внятная эмоция на фоне той липкой неопределенности, что осталась после разговора с Флитвиком. — Она не океан, она просто… — рейвенловка заминается, подбирая слово, которое не звучало бы как комплимент, и расслабляя галстук. Вскоре он покоится на изголовье кровати. — Она у себя на уме. Когда мы пожали друг другу руки, я заметила, что у нее на кончиках пальцев графин от чернил, и пахнет рядом с ней засушенными травами. Она даже не заметила, как я пыталась её уколоть вопросом про Грюма. Она просто ответила, серьезно и обстоятельно, будто я реально интересовалась его теорией защитных барьеров! Это унизительно. — Унизительно, что она воспринимает тебя всерьез? — Арель тихо смеется, и её смех вибрирует где-то под ребрами у Веты. — Унизительно, что я для неё — не угроза, а просто «активная студентка Гвин». Она даже не играет в эту игру, Арель! А все вокруг уже отдают ей корону за то, что она просто дышит над книгами. А я? Я главный редактор “Пера Ровены”. Последние два года сценарии всех постановок были написаны мной. Я знаю, у кого из первокурсников аллергия на арахис, а кто из старших тайком курит за теплицами. Я — это и есть жизнь факультета. Но оказывается, факультету не нужна «жизнь». Им нужно «олицетворение». Вета откидывает голову на плечо подруги и смотрит в потолок спальни Хаффлпаффа. Здесь всё было таким уютным, мягким и честным. Совсем не так, как в холодных синих гостиных, где каждый второй мнит себя будущим министром магии или великим ученым. — Значит, смени тактику, — голос Арель становится ниже, — или, лучше сказать, вспомни старую. Стань ее подружкой. Ты же любишь такое. — Это будет нелегко, — Вета кусает губы, а следом печенье. — Она до тошноты вежливая и осторожная. Арель пожимает плечами: — Разве ты с своими оленьими глазами представляешь опасность? Вета усмехается и тихо хихикает. Она прикрывает глаза, представляя лицо Александры — спокойное, сосредоточенное, раздражающе красивое в своем безразличии к мирской суете. — Знаешь, что самое паршивое, Арель? — шепчет Вета. — Она мне правда нравится. Если бы не эта делюга со старостой, я бы, наверное, сама за ней ходила хвостиком. — Тем интереснее будет финал, — отзывается подруга, забирая у неё остатки печенья. — А теперь спи. Завтра тебе нужно быть очень, очень дружелюбной с нашей «мисс Рейвенкло». Вета закрывает глаза, наслаждаясь вернувшимся к ней спокойствием и теплом чужих рук. — Я правда могу у тебя остаться? — тихо спрашивает она, когда Арель отключает светильник. Ее голос тонет в шуршании листвы за окном. Яну в комнате видимо сегодня не ждать. — Ты же не уйдешь, даже если я начну угрожать. Слова висят в воздухе, их укутывает спокойная тишина. Кивок в ответ выходит совсем коротким и смешивается с тем, как рейвенкловка натягивает желтое одеяло поверх темно-синей кляксы в виде ее юбки. Тихое тиканье часов, спокойное дыхание под ухом и ровное чужое сердцебиение усыпляет. — Ты же знаешь, что я хочу для тебя лишь лучшего? — почти шепотом спрашивает Вета, надеясь, что ее неловкость незаметна. И ответом ей служит удовлетворенное мычание. Она вспоминает про нелепую затею Софины с зельем смены пола. Дура. Вета Гвин никогда не допустила бы такого дилетантства. Если уж кто-то и будет добиваться сердца её единственной подруги, то это должно быть сделано безупречно. Решено! Она примется за это и сделает все и-де-аль-но.