Другая вселенная. Песнь сорокопута

– Госпожа Готьелина. Я обернулась и увидела нашего нового горничного. Парень-полукровка, на вид не старше семнадцати лет – кажется, его звали Лоран, – стоял в дверях гостиной, опустив взгляд и сцепив руки в замок. Мимоходом я отметила, что он чудесно выглядит в чёрных форменных брюках и рубашке, напоминающей передник. Было заметно, что Лоран нервничал – кажется, сегодня он впервые обратился ко мне по имени, хотя жил в нашем доме уже около месяца. Небольшой срок, но комната в домике для прислуги ему досталась хорошая, ведь он приходился племянником Сильвана, нашего домоправителя. – Госпожа Уильямина просит вас в свой кабинет. Я ничего не ответила. Он кивнул, словно я что-то ей поручила, и тихо ушел, так и не подняв на меня взгляда. Прежде я не интересовалась, кто занимается покупками, оформляет гостиную к праздникам, – принимала как должное, что три этажа нашего дома и участок всегда в идеальном порядке, мои платья отглажены и висят в шкафу, дожидаясь своего часа, а в любое время дня и ночи я могу получить свежеиспечённый хлеб, горячий суп или говядину на гриле. И только недавно осознала, что вещи не самостоятельно возвращались на свои места после того, как Габриэль, мой братик, раскидывал их во время игр; когда старшая сестра Гедеона в порыве гнева разносила половину дома (что случалось в последнее время довольно часто, особенно когда маме приходилось надолго уезжать), спустя пару часов не по мановению волшебной палочки комнаты вновь обретали обычный вид. Лишь поведение непривычно тихой прислуги указывало на то, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Я слышала шёпот тут и там, но стоило мне войти в комнату, как они сразу замолкали и выглядели так, словно их поймали на продаже семейного фарфора. Помню, как-то, когда мне было лет десять, из-за кошмара я проснулась рано утром. Пролежала полчаса и, не сумев уснуть, спустилась вниз, чтобы выпить стакан воды, но на кухне внезапно столкнулась с Кэтом и Фаннем: сонные, они на автомате месили тесто для утреннего хлеба. Меня это удивило. Почему они не спят? Зачем готовят в такую рань? Мне довелось увидеть изнанку наших будней. С тех пор я старалась всегда наводить порядок в своей комнате, следить за чистотой, напоминать восьмилетнему Габриэлю, чтобы он убирал за собой игрушки. А их, клянусь богом, было так много, словно мы целыми днями только и делали, что как безумные скупали содержимое магазинов игрушек. Детский хлам валялся и тут, и там. Все эти бесконечные машинки, плюшевые медведи, рассыпанные по углам пазлы, которые Габриэль если и собрал бы в цельную картину, то только к старости. Но самое кошмарное – маленькие и острые детали от «Лего». С виду мягкий, светлый ковёр в комнате брата больше походил на заминированное поле. Я бы не решилась туда зайти ни за какие деньги. А вот Скэриэлле, моей лучшей подруге, нравились игрушки Габриэля: она с удовольствием пила с ним чай из детского сервиза в окружении мягких зайцев и слонов, что бывало, к счастью, нечасто. Иногда он, наслушавшись маму, с детской непосредственностью обрушивал на Скэриэллу град вопросов: – Скэриэлла, а вы полукровка? Как Сильван и Лоран? Моя мама говорит, что в Октавии у полукровок никогда не было таких же прав, как у чистокровных. Все полукровки должны работать на чистокровных. А вы тоже работаете? Вы были на Запретных землях? Это очень плохое место. Но если успокоить Габриэля мне под силу, то остановить разгневанную Гедеону я не могла и не пыталась. Во мне ещё говорил инстинкт самосохранения. Гедеона старше меня на четыре года, но судя по нашим отношениям – на все сорок. Всегда сдержанная и тактичная, сестра была подобна вулкану, копившему недовольство долгие годы, а затем извергавшемуся мощно, опасно, неудержимо, так, что лучше сразу поднять белый флаг и капитулировать. Мне всегда было стыдно за ее порывы уничтожить всё вокруг всякий раз, когда она не справлялась со своим гневом. Не знаю, что чувствовала сестра, но после своих выходок она не покидала комнату несколько дней. А потом снова появлялась всеми уважаемая и порядочная Гедеона Хитклиф собственной персоной. И так до следующего срыва. Сильван вставал ни свет ни заря и руководил всеми слугами, отвечающими за работу по дому: несколько мужчин были ответственны за уборку, Кэт и Фанне – за кухню. Новенький Лоран выполнял простые поручения, учился всему – возможно, в будущем, лет через двадцать, он займёт место своего дяди. Мою водительницу Кевилину можно было назвать невероятно везучей. Она отвозила меня в лицей утром и забирала после обеда. Больше я никуда на машине не выезжала(зато на скейте,самокате или велике). Мне всегда было интересно, чем занимается Кевилина в свободное время, но, хоть она возила меня вот уже который год, я так о ней практически ничего и не узнала. Я знала, что она общительный человек, потому что, бывало, слышала его задорный голос во дворе. Она частенько любила поболтать с остальным персоналом. Я отложила в сторону книгу, которую читала. Если быть честным, то последние десять минут рассеянно водила глазами по тексту. Отвлёкшись на свои мысли, я упустила нить повествования задолго до появления Лорана. Обычно я всё время проводила в своей комнате: читала книги, играл в приставку, доставшуюся путём долгих и упорных переговоров с мамой, рисовала, играла на инструментах и делала домашнее задание. Бывало, я с головой уходила в придуманный мир, переживала за персонажей игр, книг или фильмов, забывала о семье, да что уж там, забывала о том, что организму банально необходимо есть и спать, но, к счастью или нет, позволить себе такое я могла только на каникулах. Мама нечасто приглашала меня в свой кабинет, и я готовилась к худшему. Она могла опять начать разговор про Скэриэллу. Кабинет мамы находился на третьем этаже и представлял собой личную библиотеку с широким письменным столом в центре. Я постучала в дверь и вошла. Мама, высокая, статная женщина с платиновыми белыми волосами и седыми прядками, была занята документами. Выглядело всё так, будто я без приглашения ворвалась к ней в разгар рабочего дня. – Вы хотели меня видеть? – Присядь, – кивнула она. Я чувствовала, что разговор выйдет тяжёлым. – Как твои дела в лицее? – не отрываясь от очередного документа, спросила мама. Прекрасно – разве по моему табелю, который ты сейчас рассматриваешь, не видно? Я молчала. Не знала, что ответить на, казалось бы, такой простой вопрос. Она получала лист с моими оценками в конце каждой недели. Преподаватели докладывали ей обо всех моих успехах и неудачах раньше, чем я возвращалась домой. Иногда мне казалось, что я поступила в этот лицей, потому что у мамы там повсюду глаза и уши. Об этом я много думала в первые годы обучения. Всё время хотелось выкинуть какой-нибудь шокирующий номер, не прямо чтобы довести маму до инфаркта, но показать, что я тоже могу выйти из-под ее контроля, однако все мои гениальные планы лопались, как воздушный шарик. В голове я прокручивала тысячи проделок, хотелось устроить что-то, чтобы доказать себе, что я могу пойти наперекор воле мамы, ослушаться сестру, открыто высказать своё мнение преподавателям, вступить в полемику с одноклассниками – много чего могу. Ведь я была в том возрасте, когда казалось, что море по колено. – В следующем году ты поступаешь в академию, готовься усерднее. Я кивнула. Кажется, мои опасения не подтвердились и разговор обещал выйти лёгким, по крайней мере, сейчас мама выдавала прописные истины. Она отложила табель в сторону и посмотрела на меня. Я сидела ровно, как меня учили. Осанка, взгляд обращён на собеседника, спокойствие, сосредоточенность, ровный голос, еле заметная улыбка, руки раскрыты – не зажимайся, Готьелина. – Ты помнишь про наставников? Тебе нужно будет выбрать наставницу из старшекурсниц. Да, наставники. Как я могла забыть, мне ведь напоминали об этом… хм, как минимум двадцать раз в неделю. Постоянно вылетает из головы! В следующем году, когда я стану первокурсницей Академии Святых и Великих, ко мне приставят наставницу, которая будет отвечать за меня. Симбиоз юных и зрелых умов. Опыт против неискушённости. Так было написано в буклете. На деле всё выглядело прозаично до слёз. Старшекурсница поможет мне с адаптацией, поделится советами по поводу обучения в Академии. Благодаря этому я успешно сдам теорию с практикой, и в результате старшекурсница получит баллы за мои старания. И мы с ней, держась за ручку, прыгаем по зелёному лугу, заливисто смеясь, а радуга переливается над нашими головами. Меня передёрнуло. – Не хочешь наставницу? – усмехнулась мама. – Ты можешь попросить Оскарию. Оскария Вотермил. Старшая дочь маминой лучшей подруги. Миссис Вотермил владеет сетью фабрик по производству элитного алкоголя. Королева крепких напитков. Миссис десятибалльное похмелье. В детстве Оскария с Гедеоной дружили, но после непонятной ссоры Гедеона разговаривает с ней сквозь зубы. Каждый раз, когда Оскария бывала у нас в гостях по случаю очередного официального банкета, Гедеона обращалась с ней как с заклятым врагом. Клянусь, мне каждый раз казалось, что вот-вот произойдёт извержение вулкана в лице моей старшей сестры и среди первых погибших будет числиться Оскария Вотермил. Я думала, что Оскария может стать моей наставницей, только если я окончательно рехнусь и захочу сжечь все хрупкие мосты сестринских чувств между собой и Гедеоной. Если придёт тот день, когда я и Оскария будем заливисто смеяться и бегать по лугу под ручку, то он станет последним в наших жизнях. Не удивлюсь, если Гедеона пристрелит нас обоих. Двух зайцев разом. Вот удача, да? – Я подумаю над этим, – выдавила я после того, как поняла, что нужно хоть что-то ответить. Мама взялась за новую стопку документов и продолжила: – Или ты можешь попросить сестру стать твоей наставницей, она как раз будет на последнем курсе. Это оптимальный вариант для вас обоих. Гедеоне тоже нужно выбрать первокурсницу. Проще сразу броситься под горячую руку Гедеоны, когда она не в духе, чем весь следующий учебный год жить как на пороховой бочке. Взорвётся сейчас или через секунду? Успею ли я выпить стакан сока, или она запустит в меня своей чашкой раньше? Не помню, когда в последний раз мы с ней полноценно разговаривали. Я могла бы драматично заметить, что забыла, как звучит её голос, но по утрам слышала это сдержанное: «Доброе утро, мама. Вы видели сегодняшние финансовые сводки?» Она учтиво обращалась к другим в доме: «Габриэль, будь так любезен , допей сок», «Сильван, не приготовите ли вы нам на ужин своё коронное блюдо? Да, то самое, запечённого гуся». При этом избегала меня, будто любое взаимодействие между нами могло привести к ужасающим последствиям. – Я подумаю. – Хорошо, – кивнула мама. – Ступай. Это всё? Неужели она отпустила меня так просто? Наверное, на моём лице отразился весь спектр положительных эмоций. Я так подскочила, что сама себя одёрнула. Когда выходил из кабинета, мама окликнула меня. Прикусив язык, я изобразила ангельское смирение и повернулась к ней. – Где ты была ночью? Сильван говорит, что видел кого-то во дворе под твоими окнами, – настойчиво произнесла она, при этом не отвлекаясь от документов. Почему трудолюбивый и зоркий  Сильван не спит по ночам? Ему вставать рано, а годы-то уже не те. И, кажется, кое-кому, кто слишком шумела, пока добиралась до моих окон, стоило оторвать ноги. – Я спала, мама. – Отчасти это была правда: я спала, пока Скэриэлла Лоу не заявилась среди ночи. – К тебе по ночам ведь не наведывается та подружка-полукровка? Будь она парнем, я бы уже переживала, не принесёшь ли ты мне бастарда в подоле. Я изобразила оскорблённую невинность. Как она могла такое обо мне подумать?! Будь она парнем , не подпустила бы Скэриэллу и на пушечный выстрел. Но волнения мамы можно понять. Скэри производила впечатление, мягко говоря, сомнительной личности. Весь разговор по душам с мамой занял от силы пять минут. Из этих пяти минут мне пришлось усвоить многое: мама хочет, чтобы я поскорее определилась с наставницей, и это могут быть только Оскария или Гедеона. Других претенденток мама не рассматривает. Она в очередной раз напомнила, что я должна больше времени посвящать учёбе и подготовке, потому что поступить в Академию Святых и Великих (Скэри называла её Академией Жалких Грешников) очень сложно. В конце весны я должна сдать все экзамены на двенадцать баллов и подтвердить средний уровень тёмной материи. Больше всего меня пугала работа с тёмной материей. Я едва владела ею на достаточном для поступления уровне. И последнее – мама недовольна моей дружбой со Скэриэллой Лоу. И тем более её ночными визитами, что совсем неудивительно. Я спустилась в гостиную и забрала оставленную на журнальном столике книгу. Больше всего на свете хотелось швырнуть её в камин. Но бросать что ни попадя в пламя – это прерогатива сестры. Сколько стоящих вещей погибало в огне, попав под горячую руку Гедеоны. Я не была зависима от побрякушек, не питала нежных чувств к материальным ценностям, хотя, соглашусь, что, выкинь она мои любимые книги или игры, я бы очень расстроилась. Но Гедеона с такой злостью швыряла фарфоровые статуэтки, расписные вазы, картины известных и не очень художников, диванные подушки – я уже не говорю о таких мелочах, как книги, которые ей подвернулись в гневе, – что становилось просто жаль все эти вещи. Я не могла простить ей только одного – когда сестра уничтожала вазу или картину, связанные с папой. Нахмурившись, я посмотрела на книгу, в которой не могла осилить и двухсот страниц: текст состоял из нудного и, что хуже всего, детального перечисления всех исторических событий, начиная с девятнадцатого века. Прочитать книгу и написать эссе было домашним заданием по Истории тёмных сил. Если бы я не боялась плохой оценки – или, скорее, реакции мамы на плохую оценку, – моё эссе могло бы выглядеть так: «Я героически прочла первые двести страниц, а из оставшихся трёхсот сложила оригами. Представляю вашему вниманию моих бумажных собачек и лягушек». Но это больше в духе Скэриэллы. Мне нужно было подняться к себе в комнату и сесть за уроки, но я оттягивала этот момент как могла. Мне вдруг резко захотелось перекусить. Или переодеться. А может, сходить в душ. Или покормить рыбок Гедеоны. Они давно жили у сестры, и как за всё время аквариум ещё ни разу не был перевёрнут, а если рыбки умирали, то естественной смертью (а не оттого, что Гедеона, например, великодушно угостила их пудом соли), – никак не укладывалось у меня в голове. Нет, рыбки – это уже на крайний случай. Я могла бы их покормить перед экзаменами. И тогда готовиться к концу учебного года мне пришлось бы в отделении реанимации и интенсивной терапии. Возможно, лицей сделал бы мне поблажку, так как писать тесты со сломанным позвоночником непросто, скажу я вам. Не то чтобы у меня был подобный опыт, но это бы точно вошло в перечень уважительных причин. Я остановилась на перекусе. Фанне на кухне собирался приняться за ужин; он с радостью согласился  приготовить сэндвич, когда я сказала, что проголодалась (если честно, я планировала приготовить сама, но мне попросту не дали это сделать). Трапеза заняла не больше десяти минут. – Госпожа Готьелина, что это вы удумали? – Он без церемоний отобрал тарелку. – Идите, я сам помою. Так был зарублен на корню благородный порыв помочь прислуге и оттянуть время. Поднималась я к себе как на эшафот, медленно плелась по ступенькам с лицом мученика, осознавшего, что впереди его ждёт неизбежный ужас в виде домашнего задания. Я училась в выпускном классе лицея. Этот год уже можно было назвать самым тяжёлым в моей жизни, хотя прошло только две недели. – Господи. – Я вошла в комнату и вздрогнула. На кровати, развалившись, Скэриэлла читала мой ежедневник. Я мысленно похвалила себя за то, что ничего важного там не писала. – Можно просто Скэриэлла, – хмыкнула она. – У тебя на редкость скучный дневник. Она лениво отбросила блокнот и посмотрела на меня взглядом «вы не оправдали моих ожиданий, миссис Хитклиф». – Иди в жопу, – бросила я, усаживаясь рядом. Пришлось столкнуть ее ноги, конечно же, она не сняла туфли. – Это не личный дневник. – Да я уже поняла. Ожидала увидеть тут исписанные моим именем страницы, но здесь только расписание уроков и походов к стоматологу. Кто ведёт запись приёмов к стоматологу, Готи? Чокнутая старушка, которая боится потерять последние зубы? Я скинула её с кровати и показала средний палец. Растянувшись во весь рост – а она была выше меня на полголовы, – Скэриэлла удобно улеглась на полу. Я отложила ежедневник на прикроватный столик. Блокнот этот мне подарила мама на пятнадцатилетие. Кто в здравом уме дарит такое подростку?! Я изредка вела его только потому, что это подарок мамы. По телевизору как-то советовали завести настоящий личный дневник, если вам хочется высказаться, но некому. Например, я могла расписать там свои отношения с сестрой, написать про папу, но в этом не было абсолютно никакого смысла. Я не хотела, чтобы дневник, который мог стать бомбой замедленного действия, попал в руки кого-нибудь из семьи. Проще держать всё в голове. Так безопаснее. – Тяжёлый день? – Иногда Скэриэлла вела себя как мой психолог. Она подложила руку под голову и взглянула на меня. – Благодаря тебе. – Да ну? Я пришла полчаса назад и что-то уже успела натворить? – Я слышала ее довольный голос. – Сильван видел тебя ночью. Мне досталось от мамы. – Этот старый гандон сдал меня. – Лоу попыталась изобразить недовольство, но вышло очень наигранно. – Что сказал мама? – Что мне не светит наследство, если я залечу до свадьбы. – Я выдала это расстроенным тихим голосом. – Не волнуйся, я обязательно женюсь на тебе, – ответила Скэриэлла в том же тоне. Мы уставились друг на друга и рассмеялись. Мне весь день очень не хватало подобных шуток. Я кинула в нее подушкой, и, конечно, она увернулась. В следующую секунду она набросилась на меня с подушкой и начала душить, при этом смеясь как полоумная. Каждый день мне приходилось сдерживать себя, следить за поведением, чтобы не ударить в грязь лицом. Постоянно находиться на виду у прислуги, одноклассников, преподавателей. Но самое сложное – быть на виду у мамы и старшей сестры. Они обе возлагали на меня большие надежды. Мама часто об этом говорила: ты должна быть лучше всех в лицее, ты должна успешно сдать экзамены, ты должна поступить в Академию Жалких Грешников – «Боже, Скэриэлла!», – ты должна получить высокий уровень тёмной материи, ты должна то, должна сё. Сестра говорила редко, но своим поведением давала понять, что я не должна очернить его репутацию. Гедеона – первая на четвёртом курсе Академии, она превосходно владела тёмной материей и метила в политики. Уж очень она хотела попасть в Совет старейшин и работать среди действительно «достойных и великих». У Скэриэллы на этот счёт было другое мнение, она называла членов Совета кучкой надменных стариканов, которые возомнили себя пупом земли и которые не видели жизни дальше своих хором. За шестнадцать лет я ни разу не дала близким повода усомниться во мне. Я была послушной дочерью, не доставляла проблем семье и делала всё, что от меня требовалось. Но с появлением в моей жизни Скэриэллы я чувствовала, как скорлупа, которая сдерживала меня все эти годы, треснула. Со Скэри мне не нужно было что-то из себя изображать. Она выросла за пределами города, там, где жили только полукровки и низшие, но она воспринимала нас как равных, не лебезила, не пыталась мне угодить. И она ничего от меня не требовала и не ожидала. Я была рада , что она принимала меня такой, какой я есть.