Другая вселенная. Песнь сорокопута

Иногда Скэриэлла пропадала на неделю и каждый раз объясняла это тем, что уезжала сдавать контрольные и проверочные в школе. Я не знала, что представляет из себя домашнее обучение, а потому у меня не было причин усомниться в её словах. В те дни, когда Скэри не заявлялась ко мне домой без приглашения днём или ночью – даже я сама долгое время привыкала к её  внезапным визитам, – я усиленно занималась учёбой. На книги, по которым нужно было написать эссе, тесты по языкам, практические уроки по тёмной материи и масштабные проекты по истории уходило почти всё моё время. В свободное от всей этой рутины время я практиковалась на гитаре и в рисовании, а также учила языки. Например я знаю французский и английский практически в идеале, учу китайский и, конечно, латынь. Мама уехала в другую страну на конференцию – что-то связанное с глобализацией экономики и финансов. Уезжала она часто, поэтому я привыкла и не обращала на это внимания. Утопая в бесконечных рефератах, эссе, докладах, я даже не замечала смену времени суток. Если бы не Сильван, напоминавший мне о завтраке или ужине, я могла бы сидеть голодной в своей комнате несколько дней. Гедеона с утра и до вечера была занята чёрт знает чем, но точно чем-то очень важным, раз вставала рано, а возвращалась, когда я видела десятый сон. Иногда мне казалось, что онапросто не хочет сидеть со мной за одним столом. В доме оставались прислуга и мы с Габриэлем, увлечённым репетициями. Любовь к балету досталась ему от папы. Тот лично сопровождал Габри в балетную школу и после занятий мило беседовал с учителями. Папа посещал все выступления, даже если Габриэль выходил на сцену на пару минут, чтобы станцевать десятого лебедя в пятом ряду с краю. Я видела только пять выступлений брата; иногда болела, иногда была по уши в домашних заданиях, но чаще просто находила уважительные причины, чтобы избежать похода в балетную школу. Я не испытывала такого, как хотелось папе и маме, восторга от выступлений Габри, но я никогда не могла отказаться. Для меня это было очень скучное, в лучшем случае получасовое, в худшем – двухчасовое мельтешение маленьких мальчиков и девочек в пышных платьицах. Я засыпала в первые десять минут и постоянно боялась, что упаду со своего места в проход. Папа всегда тактично и незаметно будил меня в кульминационные моменты: например, когда я почти сползала с неудобного сиденья, когда начинала говорить во сне, во время сольного танца первой ученицы или когда на сцене появлялся брат . Если удача была не на моей стороне, рядом присаживалась Гедеона, и тогда вместо мягкого прикосновения папы я получала болезненный толчок локтем в бок и презрительный взгляд вдогонку. Иногда папа устраивал вечеринки для родителей и детей из балетной школы, чтобы Габри мог поддерживать дружеские отношения с остальными учениками. – Грэй, какой чудесный вечер, – ворковали другие родители. Они обменивались приветствиями, обсуждали успехи своих детишек и восторгались платьями и костюмами друг друга, как будто прибыли из каменного века и в жизни не видели одежды. Все пили шампанское, смеялись и улыбались. Повсюду виднелись цветные воздушные шары, маленькие пирожные, разнообразные канапе и коктейли. Каждый раз я вспоминала эту балетную вакханалию с безмятежным чувством, стоило папе заговорить об очередной вечеринке после выступления. Я любила находиться на них, разговаривать с родителями учеников из балетной школы Габриэля. Любила поговорить и с детишками порасспрашивать их об своих успехах и неудачах в балете, похвалить если все хорошо и поддержать если дела идут не очень. Мама очень любила папу и назвала нас всех в его честь: Гедеона, Готьелина, Габриэль. Папа.  Он заболел и умер, когда Габри было шесть лет. За год папа из веселого и энергичного мужчины превратился в немощного и замкнутого. Когда врачи сообщили, что ему осталось жить от силы неделю, мама начала проводить в его спальне всё свободное время. Габриэль постоянно плакал, сделался нервным  и пугливым(что совсем не свойственно ему). Он мог проснуться среди ночи и побежать в комнату родителей, чтобы проверить, дышит ли папа. Гедеона училась на втором курсе Академии Святых и Великих. До сих пор не могу понять, как она успевала горевать по папе, успокаивать маму и брата и при этом оставаться первой по успеваемости. Иногда мне казалось, что нет силы, способной остановить ее стремление попасть в Совет старейшин. Я же просто не могла поверить в болезнь папы и в неутешительные прогнозы врачей. Я застряла на стадии отрицания, Гедеона, кажется, не сдвинулась со стадии злости. Мама всегда предпочитала торги. Она надеялась, что откупится от болезни папы, – постоянно искала лучших врачей, тратила все деньги на новейшие лекарства и медицинские технологии нового поколения. Мама привыкла решать все проблемы с помощью денег. Мне было четырнадцать, когда папа умер. В день похорон (это была большая траурная панихида) шёл проливной дождь, с севера дул порывистый ветер, словно сама природа не могла принять смерть Грэя Хитклиф. В тот день я сломала два зонта, промокла до нитки и затем полмесяца пролежала с температурой. Я ничего не помню о похоронах, кроме ужасной погоды. Как будто подсознание пыталось защитить меня и стёрло всё плохое. Я не помню, что говорил священник, гости, что говорили мама или Гедеона. Пришла в себя, только когда выздоровела и поняла, что спальня папы пустует. Его больше не было. Мама оставила всё в комнате нетронутым, но какое теперь это имело значение? Папа наполнял наш дом уютом. На смену уюту пришла тоска. Я стала жалеть о каждой упущенной возможности провести время с ним. Он просил вернуться пораньше из лицея и помочь, но я не хотела и врала, что буду занята (таких случаев могло набраться с десяток). Конечно, ему помогала прислуга, но теперь я понимала, что папа просто хотел побыть со мной. Он просил прийти на очередное выступление Габриэля, а я говорила, что у меня полно уроков. Он подарил мне на Рождество нелепый длинный шарф, который я мигом засунула в самую бездну шкафа. Я никогда не носила этот его подарок, и однажды папа сказал под конец зимы: «Милая, если тебе не понравился шарф, ты так и скажи, я не обижусь». До чего же это было гадко с моей стороны. Я могла хоть раз надеть этот шарф при нем! Голова б не отвалилась, а папе было бы приятно. Но теперь это всё в прошлом. Все мои сожаления так и останутся на моей совести. Папы не было с нами уже два года, и мы вернулись к обычной жизни: Габриэль больше не психовал из-за балета (после тяжёлой утраты он вовсе не хотел заниматься танцами), мама не закрывала на ключ спальню папы, а Гедеона забрала его рыбок к себе в комнату. Больше не было балетных вечеринок, праздничных букетов по утрам и нелепых подарков на Рождество. Когда тоска по нему достигла апогея, в наш район переехала Скэриэлла Лоу. Это случилось через полгода после его смерти. По всем новостным каналам, на первых страницах ежедневных газет и по радио говорили о группировке «падальщиков», или «крыс». Так их окрестили журналисты. Группировка, состоящая из низших «носителей смерти», потрясла Октавию, нашу страну, убийствами. Раскрыть их было не так-то просто на протяжении многих лет. Носители, или переносчики, смерти имели мощный иммунитет против многих заболеваний. Это давало им возможность продавать свои услуги и заниматься заказными убийствами. Так писали в газетах, но мне слабо верилось. Падальщики могли переносить вирусную пыль и заражать жертву. На чёрном рынке это был самый дорогой из представленных видов убийств. Отличить заказной вирус от обычного очень сложно, следовательно, доказать чью-то вину практически нереально. Когда я впервые об этом услышала, то за ужином спросила маму о группировке, но та хмуро окинула меня взглядом и посоветовала не забивать себе голову сомнительной информацией. В Октавии много опасных болезней, которыми чаще всего заражались низшие (в основном на Запретных землях), реже полукровки. До чистокровных болезни доходили через контакты с заражённым. Обычно чистокровные семьи жили в центре городов. Мы платим высокие налоги, чтобы полиция усиленно следила за безопасностью. Низших, которым удавалось забрести в наши районы, быстро отлавливали и доставляли в участки, где тем приходилось сидеть не одни сутки за нелегальное нахождение на чужой территории. Получить разрешение на проход в центр для низших – тот ещё квест. Я была уверена, что Центральный район в Ромусе, столице Октавии, защищён, но Скэриэлла показала, как легко полукровки и низшие обходят законы, если это им нужно. Полиция долгое время не могла выйти на след падальщиков. Не хватало доказательств, прокуроры метали гром и молнии, зверели на глазах. Масла в огонь подливали журналисты, с удовольствием пишущие о носителях смерти. Конечно, они не могли упустить такой лакомый кусочек. Газеты и журналы пестрели самыми абсурдными заголовками. «Падальщики работают на чистокровные семьи». «К переносчикам смерти обращаются, чтобы избавиться от конкурентов в бизнесе и в политике». «Главный прокурор Ромуса просит город успокоиться и уверяет, что падальщики – раздутая опасность». Папа умер от болезни, и журналисты стали писать о том, что Грэя Хитклиф, мужа директрисы государственного банка, могли убить переносчики смерти. Фотографии нашей семьи не сходили с первых страниц местных газет. Перед домом сутки напролёт дежурили папарацци в надежде урвать фотографию расстроенной мамы или плачущего Габри. В основном преследовали маму и старшую сестру, так как они чаще меня выходили на улицу. Габриэль не мог ответить ни на один из жестоких вопросов и всё время плакал. Мама наказала Кевилине не отпускать меня никуда и всегда быть рядом. Но однажды добрались и до меня. Я отправилась в Музей современного искусства, так как нужно было сдать эссе о влиянии искусства на человека. Я и так затянула с этим заданием, потому что никак не могла взяться за учебу после похорон. Лицей пошёл мне навстречу – очень неожиданный и щедрый подарок с их стороны – и разрешил сдавать домашние работы позже. Кевилина не стала со мной заходить: «Простите, госпожа Готьелина, но от всего этого современного искусства меня тошнит, можно я вас подожду в машине?» Конечно, я согласилась: во‐первых, Кевилина впервые что-то у меня попросила (я отмечу этот день в календаре), во‐вторых, я хотела не спеша в одиночестве пройтись по галерее. Когда на улице стемнело, я вышла из музея. Это стало моей ошибкой, нужно было попросить Кевилину зайти внутрь. В ту же секунду на меня налетел незнакомец. Это была невысокая, худая женщина. Возможно, она ждала меня с самого начала, просто не могла подойти раньше из-за водительницы. Я никогда прежде не видела её. Журналистка. Одна из тех, кто поджидала маму или Гедеону у нашего дома. Она защёлкала фотоаппаратом со вспышкой, и меня ослепило. Встав на моём пути, женщина торопливо заговорила, продолжая фотографировать. – Мисси Хитклиф, как вы думаете, вашего отца могли заразить? У вашей мамы были с кем-нибудь ссоры? Кого вы можете подозревать? Я прикрыла глаза рукой, как будто это могло уберечь от вспышек (пару снимков моего удивлённого лица она всё же успела сделать), развернулась и забежала обратно в музей. Слава богу, журналистку не пустила охрана, преградив ей дорогу. Она продолжала, стоя у входа, громко кричать мне вслед: «Миссис Хитклиф, вы слышали что-нибудь о носителях смерти?! Ваше мнение на этот счёт?!» Я была так ошарашена и испугана, что попятилась. Это было моё первое близкое знакомство с папарацци. Я узнала о них из новостей о звёздах, когда наткнулась на музыкальный канал. Всё это казалось мне таким далёким. Звёзды, слежка, папарацци. Другой мир. И вот одна из этих надоедливых репортёрш подловила меня. Успокоилась я, только забежав за угол и скрывшись с глаз журналистки. Затем выхватила телефон и на ходу написала сообщение Кевилине: «Забери меня у чёрного входа». Не хватало ещё обсуждать случившееся с сотрудниками музея, с волнением смотревшими мне вслед. Меньше всего хотелось сейчас вообще с кем-либо говорить. В этой ситуации общение с Кевилиной по эсэмэс показалось мне подарком небес. В этот раз мне совсем не хотелось пересказывать ей подробности столкновения. Я прошла вперёд и ещё раз завернула за угол, но тут услышала голос администратора музея: «Мисис Хитклиф, постойте!» – и ринулась к чёрному входу(слава богу я была в туфлях без каблука и могла спокойно бегать). Он располагался с другой стороны здания, и я надеялась, что Кевилина знает об этом. Мне не улыбалось ещё раз столкнуться с папарацци и тем более выслушивать ее гнусные вопросы и утверждения. «Мой папа заболел и умер. Его никто не заразил», – повторяла я про себя, как мантру, пока, словно обезумевшая, бежала вперёд. Я чуть было не врезалась в железную дверь, в последний момент опомнилась и остановилась, пытаясь отдышаться. Мне казалось, что за мной гонятся, но это был только стук моего испуганного сердца. Я дышала так, словно у меня чёртова бронхиальная астма и сейчас я отброшу коньки. Толкнув дверь (на случай чрезвычайных ситуаций они открывались только наружу), я очутилась на улице. Было темно и тихо. Справа находились мусорные контейнеры, слева – пустая дорога, ведущая к проезжей части. Там, где-то вдалеке, люди шли с работы, стояла моя машина и поджидала та самая журналистка. Я замерла в дверном проёме, сомневаясь, выйти мне или нет. Если закрою дверь – потеряю возможность вернуться в безопасный музей. Будет только один выход – к главной дороге. Я получила сообщение от Кевилины: «Подъезжаю» – и медленно пошла к дороге. Кажется, интуиция меня не подвела: я знала, что папарацци не сдадутся так просто. Сзади послышался шум, за мусорными контейнерами кто-то был. – Миссис Хитклиф, меня зовут Фрэддилин, я из «Дэйли Ньюс Ромус», хочу задать вам несколько вопросов. Я опомниться не успела, как она крепко для такой хрупкой с виду женщины схватила меня за руку. Я закричала и, кажется, стала биться в истерике. Сейчас я понимаю, что выглядела, мягко говоря, так, будто у меня начался припадок. Возможно, мне стоило обратиться к психиатру после всего произошедшего. Кажется, мои крики напугали даже журналистку. Она отпустила меня, но продолжала что-то говорить и вытащила из кармана куртки диктофон. – Миссис Хитклиф, я… – А-А-А! – Я правда орала (абсолютно наплевав на все нормы приличия) так, словно надеялась, что все сбегутся сюда и спасут меня. Может, кто-нибудь сообразит вызвать полицию. И тут кто-то на велосипеде врезался в Фрэддилину и сбила её  – я ошарашенно заткнулась. Журналистка с грохотом рухнула на асфальт. Диктофон выпал из ее рук. Девушка, моя ровесница, отбросила велосипед и со всей силы пнула диктофон в стену. – Блядь! – прокричала Фрэддилина и подползла к остаткам диктофона. Возможно, это была и правда ценная для нее вещь, раз она принялась с осторожностью собирать обломки. – Простите, миссис. Я вас не заметила. Пришлите мне счёт, я возмещу ущерб. – Девушка действительно выглядела виноватой. Я даже на секунду поверила в её представление. Она повернулась ко мне: – Чего встала как вкопанная? Бежим. Незнакомка подтолкнула меня в сторону главной дороги, и мы вместе понеслись вперед, как будто Фрэддилина могла погнаться следом. Когда мы выбежали из переулка, Кевилина на машине резко затормозила прямо перед нами. Я, наверное, никогда так не была рада ей, как сейчас. Она посмотрела на уже успевшей подняться на ноги и держащей в руках обломки диктофона журналистку, затем на нас и проговорила: «Залезайте, живо». – Мой велосипед… – Я попрошу охранника музея подержать его у себя, – перебила ее Кевилина. Я первой ринулась в тёплый салон автомобиля. Оглянувшись, заметила, как моя спасительница мнётся и смотрит то на свой велосипед, то на меня. – Вы же не повезёте меня в полицию? – с подозрением произнёсла девушка, обращаясь к водительнице. – Что? Нет! Я отвезу тебя к нам. Ты спасла госпожу Готьелину. Ты заслужила по меньшей мере ужин. Девушка ещё раз взглянула на меня, как бы оценивая, можно ли нам доверять. Честно говоря, у меня были нехорошие мыслишки бросить её тут и мчаться домой. Так и подмывало попросить Кевилину захлопнуть дверь и гнать изо всех сил. Оглядываясь на Фрэддилину, которая громко ругалась и пыталась починить диктофон, я решила ускорить процесс. – Сядь, пожалуйста. – Голос предательски дрогнул. Я тут же залилась краской и отвернулась. Хотелось верить, что я не выглядела уж слишком жалкой. «Да что ты, Готи! Ты была как побитая кошечка, которую оставили под дождём на улице. Моё сердце не могло устоять. Я же не железная!» «Заткнись. Просто замолчи». В машине, успокоившись, я радовалась , что мы покинули этот злосчастный музей. И тут до меня – не сразу – дошло: мы везём кого-то к себе домой. Я, не поворачиваясь, тихо произнёсла: – Меня зовут Готьелина Хитклиф, я чистокровная. – Впервые полукровка ехала со мной на заднем сиденье. – Скэриэлла Лоу. Полукровка. – Она улыбнулась (я это увидела боковым зрением) и затем обратилась к Кевилине: – А мы точно не в полицию? Я только переехала, и мне неприятности не нужны. В этот вечер дома оставалась только прислуга. Я ужинала со Скэриэллой в большой столовой, и это был самый неловкий наш вечер. Мы не знали, о чём говорить, каждая уткнулась в свою тарелку, слышалось только тихое позвякивание столовых приборов. «Конечно, было неловко. Я думала, что наложу кирпичей. Я впервые оказалась в доме чистокровных и тем более ел с чистокровкой за одним столом!» «Скэриэлла, умоляю, замолчи» Я попросила Кевилину ничего не рассказывать маме. Мне вообще не хотелось вспоминать этот инцидент. Та охотно согласилась. Ей тоже не нужны были проблемы, ведь из-за этого она могла лишиться работы. С того дня мы сдружились. Инициатором всех наших встреч всегда была Скэриэлла. Она не боялась завалиться в мою комнату через окно, стоило маме и сестре уйти из дома. В первое время я опасалась её, не знала, о чём с ней разговаривать, но вскоре оказалось, что нам комфортно вместе, неважно, общаемся мы или молчим. Впервые я поняла, что такое радость от того, что кто-то жаждет со мной встретиться и просто поболтать. Когда дружба со Скэриэллой стала заметна всем домочадцам, мне пришлось сказать, что я познакомилась с ней в библиотеке, когда готовилась к защите проекта в лицее. Скэриэлле эта легенда особенно пришлась по душе: «Ага, с моим внешним видом я могла в библиотеке только дурь толкать» и «Ну, не знаю, Готи, твои родные поверят в эту брехню, только если они совсем отбитые». К счастью или нет, мои родные были вполне адекватные и поэтому, когда я рассказала легенду о знакомстве со Скэри, Габриэль громко рассмеялся, словно я выдала остроумную шутку. Мама выглядела недовольной, когда услышала, что Скэриэлла Лоу – полукровка. И, говоря «недовольная», я имею в виду, что она могла в ту же минуту вызвать всю семейку Лоу на допрос с пристрастием. А Гедеона впервые пристально посмотрела на меня. «Да ты рехнулась?» – крупными буквами читалось на её лице. Скажу только, что я бы не удивилась, узнав, что в тот день мама достала своё завещание из сейфа и переписала всё моё наследство на Гедеону и Габриэля.