Последний ритуал

Пресс-конференция должна была начаться в одиннадцать. Чуя Накахара стоял за кулисами отеля «Эдем» и смотрел на свои пальцы. Они дрожали. Лёгкая, почти неуловимая дрожь, которую никто не заметил бы со стороны, но сам он чувствовал её как предвестник чего-то нехорошего. За три года он научился распознавать эти сигналы тела — сжатая челюсть, холодный пот на шее, желание развернуться и уйти. Он не ушёл. Вместо этого Чуя выдохнул, поправил воротник чёрной рубашки и представил, что сейчас выйдет на сцену один. Без него. Только режиссёр, только вопросы про фильм, только стандартные ответы. Но Чуя врал самому себе, и врал плохо. Он уже знал, что Дазай там. За этой тяжёлой портьерой, за софитами, за рядами кресел, где расселись журналисты с диктофонами и камерами. Осаму Дазай всегда появлялся там, где Чуя меньше всего хотел его видеть. Это было единственное правило, которое Дазай никогда не нарушал. — Накахара-сан, вас ждут. Чуя кивнул ассистентке, не глядя на неё. Девушка была новой, она ещё не знала, что лучше не трогать его за десять минут до выхода. Впрочем, какая разница. Все эти ассистентки, менеджеры, гримёры — они приходили и уходили, а Дазай оставался. Дазай был как хроническая боль: к нему невозможно привыкнуть, но без него начинаешь подозревать, что что-то не так с собственным телом. Чуя толкнул дверь и вышел под свет. Зал взорвался вспышками. Чуя прищурился, но не опустил голову — он давно усвоил, что слабость в этом мире считывают мгновенно. Он прошёл к своему месту, сел на крайний стул слева от режиссёра. Мацумото уже что-то говорил в микрофон, его голос звучал ровно и скучно, как у зачитывающего правила учителя. Чуя не слушал. Он смотрел в центр стола, туда, где оставалось одно пустое кресло. Белое. С подлокотниками. На спинке — табличка с именем «Осаму Дазай». Пустота кричала громче любого слова. — Сегодня у нас особенный день, — продолжал Мацумото, и его глаза за стеклами очков блестели маслянисто. — Фильм «Последний ритуал» — это не просто проект. Это возвращение. Возвращение к истокам. Возвращение к настоящему кино, где нет места компьютерным эффектам и дублёрам. Только актёры. Только их тела и души. Чуя почувствовал, как кто-то коснулся его локтя. Он резко обернулся — но это был просто продюсер с левой стороны, который протягивал ему бутылку воды. Чуя покачал головой. Его горло сжалось так сильно, что даже глоток воздуха давался с трудом. Он знал, что это не паника. Это было ожидание. Хуже паники. Потому что паника приходит и уходит, а ожидание Дазая могло длиться часами, днями, годами. Дверь за спиной журналистов открылась. Тихо. Почти бесшумно. Но Чуя услышал. Он всегда слышал шаги Дазая — мягкие, крадущиеся, как у хищника, который не торопится. Дазай вышел из полумрака в свет, и зал выдохнул. Журналисты зашевелились, камеры защёлкали чаще. Кто-то даже тихо охнул — Чуя узнал этот звук, он слышал его на каждой премьере, где появлялся Дазай. Люди не могли сдержать реакции. Дазай был высоким, слишком высоким для японского кино, с кудрявыми шатеновыми волосами, которые падали на лоб небрежно, но с такой точностью, будто каждую завитуску укладывал лучший стилист. Он улыбался. Эта улыбка ничего не значила — Чуя знал это лучше всех. Улыбка Дазая была как маска, под которой скрывалась другая маска, а под той — пустота. — Извините за опоздание, — голос Дазая звучал мягко, почти мурлыкающе. — Пробки. И ещё одно важное дело. Он сел в белое кресло. Повернул голову к Чуе. Их разделяло всего полтора метра стола, и Чуя почувствовал запах парфюма Дазая — горький, с древесными нотами и чем-то сладким, похожим на гниющие фрукты. Чуя не отвёл взгляд. Он заставил себя смотреть прямо в эти карие глаза, которые когда-то казались ему тёплыми, а теперь напоминали два стеклянных шарика. — Рад снова работать с тобой, Накахара-сан, — сказал Дазай, и в его голосе не было иронии. Только спокойная, почти нежная насмешка. — Ты отлично выглядишь. — Не называй меня так, — ответил Чуя тихо, так, чтобы не услышали микрофоны. — И не ври. Дазай моргнул. Один раз. Медленно. — Я никогда не вру тебе, Чуя. Я же обещал. Мацумото между тем разливался соловьём о гениальности актёрского дуэта. Чуя слышал обрывки фраз: «химия», «невероятная энергия», «зрители увидят настоящую магию». Он вспомнил, как три года назад они уже стояли на такой же сцене. Тоже фильм. Тоже психологическая драма. Тоже Дазай смотрел на него с этим выражением — «я знаю о тебе всё, даже то, чего ты сам не знаешь». А потом, за два дня до начала съёмок, Дазай исчез. Просто перестал отвечать на сообщения. Сменил номер. На пресс-конференции объявил, что «не видит смысла в этом проекте» и что «Накахара-сан, безусловно, талантлив, но нам нужно разное кино». Чуя тогда не спал трое суток. Он помнил, как сидел на полу своей квартиры в Токио, сжимая телефон, и перечитывал их переписку за последние полгода. Тысячи сообщений. Сотни фотографий. Голосовые, в которых Дазай шептал «спокойной ночи» так, будто они лежали в одной постели, хотя их разделяли три тысячи километров. А потом — тишина. Диагноз «эмоциональное выгорание» поставили через месяц. Врач сказал: «переработки, стресс, вам нужно отдохнуть». Чуя не стал говорить, что отдых не поможет, когда внутри тебя живёт чужой голос, который повторяет твоё имя снова и снова. Он просто кивнул и подписал бумаги. Две недели в клинике. Таблетки от тревожности. Сеансы терапии, на которых он плакал так сильно, что медсестра приносила ему полотенце вместо салфеток. А Дазай через три месяца вышел в новый фильм. С другим актёром. С другим режиссёром. И дал интервью, где сказал: «Иногда люди в нашей жизни — просто этапы. Я благодарен каждому, кто был рядом. Но идти дальше нужно одному». Чуя вырезал это интервью из журнала. Он сам не знал зачем. Может, чтобы помнить. Может, чтобы ненавидеть. Может, чтобы каждый раз, когда он будет чувствовать себя никчёмным, смотреть на улыбающееся лицо Дазая и говорить себе: «Он живёт, и ты живёшь. Это победа». Но сейчас, сидя рядом с Дазаем на пресс-конференции, Чуя понял, что никакой победы не было. Было только перемирие с самим собой, и это перемирие только что закончилось. *** После пресс-конференции Чуя хотел уйти через служебный выход. Он почти добрался до лифта, когда чья-то рука легла на дверь, не давая ей открыться. Чуя замер. Он узнал пальцы — длинные, с идеальным маникюром, на безымянном кольцо в виде черепа. — Ты стал быстрее бегать, — голос Дазая звучал за спиной. — Но забыл, что я всегда знаю, куда ты пойдёшь. Чуя развернулся. Дазай стоял в двух шагах, прислонившись к стене коридора. В руках у него была белая камелия — живая, с каплями воды на лепестках. Он держал её так, будто это был не цветок, а бокал с дорогим вином. — Отойди, — сказал Чуя. Голос прозвучал грубо, даже для него самого. — Я просто хотел поздороваться по-настоящему. Без камер. Без микрофонов. — Дазай сделал шаг вперёд. Чуя не отступил — спина упёрлась в дверь лифта. — Ты похудел. Опять не ешь? — Какое тебе дело? — Всё ещё обижаешься? Прошло три года, Чуя. Три года, два месяца и… — Дазай посмотрел на потолок, делая вид, что считает, — четырнадцать дней. Но я не считал, честно. Чуя сжал кулаки. В груди поднималась горячая волна — та самая агрессия, которую все называли его визитной карточкой. Но за агрессией пряталось другое. Страх. Чёртов страх перед человеком, который когда-то знал, где у Чуи родинка под левым ухом, какой сон ему снится по ночам и почему он плачет после секса. — Ты специально добился этой роли? — спросил Чуя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мацумото говорил, что тебя утвердили в последний момент. — Я всегда в последний момент, — Дазай пожал плечами. — Люблю драму. И да, я позвонил ему сам. Сказал, что не представляю этого фильма без тебя и без меня. Вместе. Как раньше. — Мы не будем как раньше. — Конечно, не будем. — Дазай подошёл ещё ближе. Теперь Чуя чувствовал его дыхание на своей щеке — тёплое, с мятным привкусом. — Раньше мы были молодыми и глупыми. Теперь мы старые и глупые. Но химия осталась. Ты не чувствуешь? Весь зал сегодня чувствовал. Даже этот скучный Мацумото. Чуя хотел ответить, но Дазай вдруг разжал пальцы. Камелия упала на пол. Нет, не упала — Дазай аккуратно положил её на ковёр, прямо между их ногами. Затем развернулся и пошёл к лестнице, не оборачиваясь. Чуя смотрел ему вслед. Походка Дазая была плавной, почти танцующей — такой она осталась с тех пор, как они репетировали сцену бала в их первом совместном фильме. Чуя тогда наступил Дазаю на ногу, и тот рассмеялся. Настоящим смехом, не тем, которым он смеялся на камеру. Чуя запомнил этот звук на всю жизнь. Теперь он стоял один в коридоре, смотрел на белый цветок и не знал, что делать. Поднять? Перешагнуть? Оставить на память? Чуя нажал кнопку лифта. Двери открылись. Он зашёл внутрь, нажал первый этаж, и только когда лифт поехал вниз, позволил себе выдохнуть. В зеркальной стене кабины он увидел своё отражение. Рыжие волосы растрёпаны, под глазами круги, голубые глаза смотрят затравленно. Низкий рост делал его похожим на мальчишку, хотя ему уже двадцать пять. Чуя провёл рукой по лицу. Кожа была влажной. Он не понял — это пот или слёзы. Разница уже не имела значения. *** Вечером того же дня Чуя сидел в своей квартире и пил виски. Пил медленно, чтобы не опьянеть, а просто притупить край. Перед ним на журнальном столике лежал контракт — двадцать три страницы мелким шрифтом, подписанные его менеджером без единого вопроса. Чуя уже знал, что возражать поздно. Съёмки начинались через неделю, репетиции — послезавтра. Он перелистнул на восьмую страницу, где описывались сцены с персонажем Дазая. «Сцена 14: герои находятся в подвале. Герой А (роль Дазая) связывает героя Б (роль Чуи) цепью. Допускается импровизация. Требуется полный контакт — физический и эмоциональный. Использование дублёров запрещено». Чуя отхлебнул виски. Горло обожгло. Он вспомнил, как Дазай однажды сказал: «Если ты боишься боли, ты никогда не сыграешь любовь». Тогда Чуя подумал, что это красивая метафора. Теперь он понимал, что Дазай говорил буквально. Телефон завибрировал. Чуя взял его — сообщение от неизвестного номера. В сообщении не было текста, только фотография. Чуя открыл её и замер. На снимке был его подъезд. Снятый снаружи, через дорогу. На фотографии стояло время — девятнадцать сорок семь. То есть час назад. Чуя посмотрел на свои часы — двадцать один ноль три. Следующее сообщение пришло через минуту. Уже не фотография, а скриншот расписания. Чуя узнал свой календарь — тот, который хранился в телефоне, с паролем. Там были все встречи, все звонки, все походы в спортзал и даже время, когда он заказывал еду. Календарь был выгружен целиком. Третье сообщение: «Ты забыл закрыть шторы на кухне. Я вижу твой силуэт. Ты пьёшь виски. Сто сороковой. Хороший выбор». Чуя вскочил с дивана. Подошёл к окну. Шторы на кухне действительно были раздвинуты — он забыл их задёрнуть после завтрака. Чуя выглянул на улицу. Темно. Фонари горят тускло. Никого. Машины припаркованы вдоль тротуара. Деревья. Лавочка. И больше ничего. Он задёрнул шторы. Пальцы дрожали так сильно, что ткань выскальзывала. Телефон снова завибрировал: «Не бойся. Я просто хочу быть рядом. Ты же знаешь, я не причиню тебе вреда. Не специально». Чуя хотел ответить. Написать: «Отвали, Дазай, или я звоню в полицию». Но он не написал. Потому что знал — полиция не поможет. Дазай был слишком умён для полиции. И слишком богат. И слишком известен. К тому же, что Чуя скажет? «Меня преследует актёр, с которым я буду сниматься?» Его просто поднимут на смех. Или, что хуже, поверят, но тогда проект сорвётся, а штраф за срыв контракта — тридцать миллионов йен. Чуя сел на пол у окна. Спрятал лицо в ладонях. Виски стоял на столе, но пить больше не хотелось. Хотелось одного — чтобы последние три года оказались сном. Чтобы он проснулся в своей старой квартире, рядом с Дазаем, и чтобы Дазай обнимал его так сильно, как раньше. Когда они были не актёрами, не врагами, не жертвой и хищником. А просто двумя парнями, которые смотрели друг на друга и не могли поверить, что такое вообще бывает. Но Чуя не спал. Он сидел на холодном полу в темноте и слушал, как за окном шумит город. В два часа ночи телефон снова завибрировал. Чуя не стал смотреть. Он знал, что там. «Спокойной ночи, Чуя. Завтра первый день репетиций. Я жду». *** Утром Чуя проснулся на полу с онемевшей шеей и сухим ртом. Первое, что он сделал — проверил сообщения. Их было семь. Все от того же номера. Все без ответа. Четыре фотографии его подъезда в разное время. Одна фотография его мусорного бака — кто-то аккуратно разложил содержимое на газете, сфотографировал и отправил Чуе с подписью «Ты почти не ешь. Это плохо». Скриншот его банковского приложения — Чуя не понимал, как можно было получить доступ, но это не имело значения. И последнее сообщение: «Пароль от твоего телефона — 1402. Твоя дата рождения. Мило». Чуя сменил пароль. Прямо сейчас, дрожащими пальцами, зашёл в настройки и поставил новый — случайный набор цифр, который даже он сам не запомнил. Затем он позвонил менеджеру. — Слушай, — сказал Чуя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто имел доступ к моему календарю? — Что? — менеджер зевнул. — Чуя, сейчас шесть утра. — Отвечай. Кто? Только ты и моя ассистентка? — Ну да. И ещё продюсеры видят твой график, потому что съёмки… Чуя, что случилось? У тебя голос странный. — Ничего. Просто проверяю безопасность. — Чуя сбросил звонок. Он прошёл на кухню. Заварил кофе. Руки всё ещё дрожали, но теперь это была не тревога. Это была злость. Чистая, холодная злость, от которой в голове становилось пусто. Чуя выпил кофе залпом, обжёг язык и не почувствовал боли. Он надел чёрную футболку, джинсы, кеды. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Голубые глаза блестели. Рыжие волосы торчали во все стороны. — Ты не боишься его, — сказал он своему отражению. — Ты боишься себя рядом с ним. Запомни разницу. Но разница стиралась так же быстро, как утренняя дымка над городом. Потому что Чуя не был уверен, где заканчивается он и начинается Дазай. Может, этой границы не существовало уже три года. Может, она исчезла ещё тогда, в первый раз, когда Дазай взял его за руку и сказал: «Ты интересный. Я хочу тебя изучить». Чуя вышел из дома в 8:47. Солнце светило ярко, но ему казалось, что день уже накрыт тенью. Он сел в такси, назвал адрес студии, и всю дорогу смотрел в окно. Иногда ему чудилось, что за ними едет чёрная машина. Но когда он оборачивался, сзади был просто поток обычного токийского транспорта. — Всё нормально? — спросил водитель, заметив его взгляд. — Да, — ответил Чуя. — Всё отлично. Он врал. Но врать было легче, чем говорить правду. Правда звучала слишком страшно даже для него самого: бывший любовник нашёл способ следить за каждым его шагом, и это почему-то не вызывало желания бежать. Это вызывало знакомый, почти забытый жар где-то в груди. И это был самый страшный симптом из всех. *** Студия находилась в промышленном районе, в здании бывшего завода. Чуя вошёл внутрь и сразу почувствовал запах старого дерева, пыли и озона — пахло так всегда перед началом съёмок. Коридоры были пустыми, только иногда попадались техники с кабелями в руках. Чуя прошёл в гримёрку, которую ему выделили. На двери висела табличка с его именем. Внутри — зеркало с лампочками по краям, стул, вешалка и небольшой диван. На диване лежала белая камелия. Такая же, как вчера. Чуя медленно подошёл, взял цветок. Лепестки были свежими, значит, положили недавно. Он перевернул камелию и увидел на обратной стороне листа надпись, сделанную тонкой чёрной ручкой: «Я буду ждать тебя в зале Б. Приходи, когда будешь готов. Не торопись. Я никуда не уйду». Чуя сжал цветок в кулаке. Лепестки смялись, с них капнула вода. Он бросил камелию в мусорное ведро, но, прежде чем выбросить, замер. Потом достал её обратно, расправил и положил на стол перед зеркалом. Потому что если он начнёт уничтожать то, что оставляет Дазай, это будет означать, что Дазай имеет над ним власть. А Чуя решил, что власть он отдаст только на сцене. Только по сценарию. Только в кадре. — Игра началась, Дазай, — сказал Чуя своему отражению. — Но правила теперь устанавливаю я. Он вышел из гримёрки и пошёл в зал Б. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Чуя шёл медленно, но уверенно. Каждый шаг давался тяжело — как будто он нёс на плечах не только своё тело, но и всё, что между ними произошло. Три года тишины. Три года ночных кошмаров. Три года попыток забыть человека, который теперь сидел в зале Б и ждал его с той же улыбкой, с которой когда-то шептал «люблю». Дверь в зал Б была открыта. Чуя вошёл. Дазай стоял посередине пустой сцены, без обуви, в белой рубашке и чёрных брюках. Его кудрявые волосы сегодня были собраны в низкий хвост, открывая шею. На шее — тонкий шрам, который Чуя узнал. Он сам оставил этот шрам в их последнюю ночь, когда в приступе ярости разбил бутылку и осколком задел кожу. Дазай тогда даже не вздрогнул. Он просто улыбнулся и сказал: «Теперь я всегда буду носить тебя с собой». — Ты пришёл, — Дазай повернулся. — Быстрее, чем я думал. Молодец. — Заткнись, — Чуя подошёл к сцене, но не стал подниматься. — Что за игры с телефоном? Следишь за мной? Фоткаешь мой мусор? Ты больной? — Возможно. — Дазай присел на край сцены, свесил ноги. Теперь их лица были почти на одном уровне. — А что ты чувствуешь, когда получаешь мои сообщения? — Отвращение. — Врёшь. — Дазай склонил голову набок, как птица. — Ты чувствуешь, что живой. Потому что кто-то о тебе думает. Кто-то помнит, какой кофе ты пьёшь по утрам. Кто-то знает, что ты меняешь пароль, когда нервничаешь. Разве это не то, чего ты всегда хотел? Внимания. Настоящего, полного, без остатка. Чуя сделал шаг вперёд, схватил Дазая за ворот рубашки и рванул на себя. Ткань затрещала, пуговицы отлетели. Дазай не сопротивлялся. Он смотрел на Чую глазами, в которых не было ни страха, ни удивления. Только голод. — Если ты ещё раз пришлёшь мне фотографию моего дома, — Чуя говорил тихо, но каждый звук резал воздух как лезвие, — я убью тебя. Не на экране. В реальности. Ты меня понял? — Понял, — Дазай улыбнулся. — Но ты не сделаешь этого. Потому что тогда я перестану существовать. А без меня ты не сможешь играть. И жить не сможешь. Я прав? Чуя разжал пальцы. Отступил на шаг. Потом на другой. Рубашка Дазая была разорвана, видна ключица и часть груди. На груди, чуть выше сердца, красовалась татуировка — маленькая рыжая лисица. Чуя никогда раньше её не видел. Или видел, но не помнил. Сердце забилось быстрее. — Что это? — спросил Чуя, кивая на татуировку. — Ты, — просто ответил Дазай. — Сделал через месяц после того, как мы расстались. Чтобы не забыть, какой ты. Маленький. Злой. Красивый. И совершенно невозможный. Чуя закрыл глаза. В зале Б было тихо, только гудели лампы под потолком. Где-то далеко хлопнула дверь. Начался новый день съёмочной жизни, полной расписаний, вызовов и улыбок для камер. Но здесь, на пустой сцене, между ними не было ничего, кроме правды. И эта правда была такой же рваной, как рубашка на плечах Дазая. — Приступаем к репетиции? — спросил Дазай, спрыгивая со сцены. — Приступаем, — ответил Чуя, и эти два слова стоили ему больше, чем любой контракт. Они стояли друг напротив друга в пустом зале, и воздух между ними вибрировал от напряжения. Это была та самая химия, о которой говорил Мацумото. Только никто не предупредил Чую, что химия бывает не только соединяющей, но и разъедающей. Как кислота. Как память. Как любовь, которую не смогли убить три года молчания.