Последний ритуал

Репетиции начались в семь утра, хотя в контракте Чуи был указан девятый час. Он узнал об этом из сообщения от ассистента режиссёра, которое пришло в пять тридцать. «Накахара-сан, просим быть на площадке к семи. Дазай-сан уже подтвердил своё присутствие». Чуя тогда ещё лежал в постели, смотрел в потолок и думал о том, что у него ровно полтора часа на то, чтобы собрать себя воедино. Полтора часа на то, чтобы забыть вчерашние фотографии, рваную рубашку и татуировку в виде рыжей лисицы. Полтора часа, которые пролетели как одно мгновение, потому что он так и не смог заснуть. Он приехал на студию в шесть пятьдесят пять, и первое, что увидел — чёрную машину Дазая, припаркованную у служебного входа. Чуя знал эту машину. Три года назад он сидел на пассажирском сиденье, и Дазай вёл её одной рукой, а второй держал Чую за колено. Тогда это казалось нежностью. Теперь Чуя понимал, что это было началом присвоения. Дазай трогал его так, будто проверял, на месте ли его вещь. И Чуя позволял. Позволял потому, что в двадцать два года ему казалось, что любовь — это когда тебя хотят целиком, без остатка, включая твои страхи и слабости. Он ошибался. Любовь не требовала подписи под контрактом. А Дазай требовал. Внутри павильона было холодно. Кондиционеры работали на полную мощность, создавая иллюзию осеннего утра, хотя на улице стоял июль. Чуя прошёл в гримёрку, переоделся в костюм персонажа — чёрные брюки, серая рубашка, никаких украшений. Его героя звали Рен. Скромный учитель музыки, который попадает в ловушку к психопату по имени Кай (роль Дазая). Рен — тихий, забитый, с потухшим взглядом. За две недели съёмок Чуя должен был превратить себя в жертву, но он чувствовал, что для этого ему почти не придётся играть. Достаточно просто вспомнить, каким он был после разрыва. Зеркало в гримёрке отражало бледное лицо с синими кругами под глазами. Чуя провёл рукой по рыжим волосам, которые сегодня казались ему слишком яркими, почти неестественными. Может, перекраситься? Нет, поздно. Да и режиссёр утверждал, что «огненный цвет волос создаёт нужный контраст с серостью сцен». Чуя тогда не понял, что это значило. Теперь понял. Его персонаж — единственное яркое пятно в чёрно-белом мире, созданном Каем. И чем больше Кай забирает у Рена, тем тусклее становится волосы. К финалу по сценарию Рен должен выглядеть седым. Не от возраста, а от страха. — Накахара-сан, вы готовы? — в дверь постучали. — Да, — ответил Чуя, хотя был не готов. Вообще не готов. Но слово «нет» вылетело из его лексикона два года назад, когда он подписал этот проклятый контракт. *** Репетиционная комната оказалась небольшой, с высокими потолками и бетонными стенами. Пол был выкрашен в тёмно-серый цвет, а по углам стояли чёрные ящики с оборудованием. Посередине — два стула, расположенных друг напротив друга. На одном уже сидел Дазай. Он был в своём костюме — длинное чёрное пальто поверх белой рубашки, на шее тонкий кожаный ремешок, который в сценарии назывался «ошейник Кая». Дазай смотрел не на дверь, а в стену. Его лицо было пустым, как у человека, который забыл, зачем пришёл в эту комнату. Но когда Чуя переступил порог, глаза Дазая моргнули, и пустота исчезла. Её место заняло знакомое выражение — внимательное, цепкое, почти невыносимое. — Ты опоздал на три минуты, — сказал Дазай, не поворачивая головы. — Ты не мой будильник, — Чуя сел на свободный стул. Расстояние между ними было не больше метра. — Где Мацумото? — Задерживается. Сказал, чтобы мы начали без него. «Разогрелись», так сказать. — Дазай улыбнулся краешком губ. — Помнишь, как мы разогревались на прошлом фильме? Чуя промолчал. Он помнил. Они разогревались в полной темноте, лёжа на холодном полу, и Дазай учил его дышать в унисон. «Актёры должны чувствовать пульс друг друга», — говорил Дазай, и его рука ложилась на грудь Чуи. Тогда Чуя думал, что это профессиональный метод. Теперь он подозревал, что Дазай просто хотел его касаться. Изучать. Снимать показатели, как учёный снимает данные с подопытного. — Сегодня сцена четырнадцать, — продолжал Дазай, открывая сценарий. — Та, где Кай связывает Рена. Без дублёров. Без репетиций с каскадёрами. Только я, ты и цепь. — Я знаю, — Чуя взял свой экземпляр сценария, лежащий на полу. Бумага была холодной, почти ледяной. — Я читал. — Читать и чувствовать — разные вещи. — Дазай встал. Пальто скользнуло по его плечам, открывая тонкую фигуру. Он подошёл к ящику в углу и достал оттуда металлическую цепь. Звенья звякнули глухо, как колокольчики на похоронах. — Примерь. — Что? — Чуя не пошевелился. — Цепь. Примерь. Прямо сейчас. Не в кадре, не на площадке. Здесь. Между нами. — Дазай подошёл ближе. Цепь волочилась по полу, издавая звук, от которого у Чуи сводило зубы. — Твой персонаж боится цепи. Но ты, Чуя, не должен её бояться. Ты должен её ненавидеть. Разница огромная. Страх парализует, а ненависть двигает. И мне нужно, чтобы ты двигался. Даже когда я держу тебя. Чуя поднялся. Он был ниже Дазая почти на голову, но сейчас это не имело значения — вся комната сжалась до размеров их тел. Цепь лежала на полу между ними, и Чуя смотрел на неё так, будто это была змея. — Ты не наденешь её на меня, — сказал Чуя. — Не в этой комнате. Не сейчас. — Почему? — Потому что я не твоя игрушка. Потому что у нас контракт. Потому что я могу уйти в любую минуту, и ты ничего не сделаешь. — Можешь, — согласился Дазай. — Но не уйдёшь. Чуя хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что Дазай был прав. Он действительно не уйдёт. Не сейчас, не через час, не завтра. Он подписался под этим проектом добровольно, хотя мог отказаться. Он знал, что Дазай будет рядом, но всё равно согласился. Значит, часть его — та, которую он прятал глубоко внутри — хотела этого. Хотела цепи. Хотела ошейника. Хотела, чтобы Дазай снова смотрел на него как на свою собственность. Это знание было отвратительным. Но отвращение не отменяло правды. — Ладно, — Чуя протянул руку. — Давай сюда. Дазай не отдал цепь. Он сделал шаг, второй, третий — и оказался вплотную. Теперь Чуя чувствовал его дыхание, запах кожи и древесных нот. Дазай медленно, очень медленно поднял цепь и обернул её вокруг запястья Чуи. Один виток. Второй. Металл был холодным, почти обжигающим. — Как ощущения? — спросил Дазай шёпотом. — Как будто я нахожусь в неправильном сне, — ответил Чуя. Голос не дрожал. Чуя заставлял себя говорить ровно, хотя внутри всё кипело. — Это не сон. Это метод. — Дазай затянул цепь чуть сильнее. Звенья впились в кожу. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот вес. Эту боль. Потому что когда начнутся съёмки, ты не будешь играть Рена. Ты будешь им. И я хочу, чтобы ты знал: в этом нет ничего постыдного. Великие актёры теряют себя. А потом находят заново. Или не находят. Но это уже не важно. Важен результат. Чуя посмотрел в карие глаза Дазая. В них не было жестокости. Не было злобы. Там было пусто и спокойно, как в мёртвом озере. Дазай не хотел причинить боль. Он просто не замечал её. Для него Чуя был инструментом, который нужно настроить. И если для настройки требовалось сжать, согнуть, сломать — значит, так нужно. — Отпусти, — сказал Чуя. — Сейчас. Дазай разжал пальцы. Цепь упала на пол с глухим стуком. На запястье Чуи остались красные следы — не глубокие, но заметные. Чуя потёр кожу, глядя на Дазая. Тот уже отошёл к стене и стоял, засунув руки в карманы пальто. — Хорошо, — произнёс Дазай. — У тебя правильная реакция. Не снимаешь цепь сразу. Трогаешь следы. Смотришь на них. Это хорошо. Это Рен. — Это не Рен, — Чуя поднял цепь и бросил её в ящик. — Это я, пытающийся понять, зачем я вообще сюда пришёл. — Затем же, зачем и я. — Дазай улыбнулся. — Чтобы создать что-то настоящее. *** В дверь постучали, и в комнату вошёл Мацумото — маленький сутулый мужчина лет пятидесяти с вечно взъерошенными волосами. Он нёс в руках термос и несколько папок. Увидев Чую и Дазая, стоящих по разные стороны комнаты, он довольно кивнул. — Чувствую энергию, — сказал Мацумото, ставя термос на пол. — Хорошая энергия. Правильная. Дазай-сан, вы уже объяснили Накахара-сану задачу? — Объяснил, — Дазай кивнул. — Он всё понял. — Отлично. Тогда начнём с первой сцены. Сцена четырнадцать, как мы и планировали. Чуя, ты готов? Чуя посмотрел на режиссёра. Мацумото был известен своей жестокостью на площадке — он мог заставить актёра повторять один дубль сорок раз, пока тот не упадёт от истощения. Но сейчас его глаза светились чем-то похожим на детский восторг. Он смотрел на Чую и Дазая как на двух насекомых в банке, которые вот-вот начнут пожирать друг друга. — Готов, — сказал Чуя. — Но я хочу, чтобы на площадке были только вы, оператор и ассистент. Без лишних людей. — Конечно, — Мацумото почесал затылок. — У нас так и запланировано. Никаких зрителей. Только мы. — И ещё, — Чуя сделал шаг вперёд. — Если я скажу «стоп», мы останавливаемся. Без вопросов. Без уговоров. Просто стоп. Мацумото перевёл взгляд на Дазая. Тот пожал плечами. — Пусть будет так, — сказал Дазай. — Я не против. — Тогда идём, — Мацумото открыл дверь и жестом пригласил всех следовать за ним. *** Съёмочная площадка «Последнего ритуала» была выстроена в соседнем павильоне. Чуя вошёл туда и на секунду замер. Перед ним был подвал — точнее, декорация подвала, созданная с пугающей реалистичностью. Серые бетонные стены, на которых кое-где виднелись тёмные пятна (гримёры объяснили, что это «имитация плесени и крови»). Окна заколочены досками. В углу — старый матрас, покрытый рваной простынёй. Над матрасом висела тусклая лампочка, которая мерцала с интервалом в три секунды. Воздух пах сыростью и формальдегидом. — Это комната Кая, — сказал Мацумото, показывая рукой на декорацию. — Здесь он держит Рена. Ваша задача — сделать эту комнату настоящей. Чтобы зритель поверил, что отсюда нельзя сбежать. Чуя медленно обошёл периметр. Он провёл рукой по стене — та была холодной и шершавой, как настоящий бетон. В углу он заметил маленькую камеру — скрытую, но направленную прямо на матрас. — Это что? — спросил Чуя, указывая на камеру. — Часть сцены, — ответил Мацумото. — Кай снимает Рена на видео. Мы будем использовать эти кадры в фильме как флэшбэки. Не волнуйся, ты привыкнешь. — Я не волнуюсь, — соврал Чуя. — Я просто хочу знать, сколько камер меня снимают. — Семь, — раздался голос Дазая с другого конца комнаты. Чуя обернулся. Дазай стоял у входа, прислонившись к косяку. — Три скрытые, четыре обычные. Но это только в этой сцене. В следующих будет больше. — Откуда ты знаешь? — Потому что я продюсер, — Дазай улыбнулся. — И потому что я люблю знать всё о пространстве, где нахожусь. Разве это не нормально? Чуя не ответил. Он подошёл к матрасу и сел на него. Пружины скрипнули. Запах сырости усилился — кто-то из бутафоров явно переборщил с химикатами. Чуя закрыл глаза и попытался войти в образ. Рен. Учитель музыки. Ему тридцать лет. Он боится темноты и громких звуков. Он не умеет постоять за себя. Рен никогда не был влюблён. Никогда не держал оружия. Никогда не думал, что умрёт в подвале у психопата. Рен — это антипод Чуи. Чуя, наоборот, умел драться, кричать, ненавидеть. Чуя выжил после разрыва с Дазаем, хотя это чуть его не убило. Рен бы не выжил. Рен бы сдался на второй день. Но Чуя не должен был играть Рена. Он должен был стать Реном. И для этого ему нужно было забыть себя. Забыть, что он рыжий, низкий, агрессивный, с голубыми глазами, которые смотрят на мир с вызовом. Забыть, что он Чуя Накахара, актёр, который получил три награды и дважды был номинирован на международную премию. Забыть, что в его телефоне хранятся угрожающие сообщения от бывшего любовника, который сейчас стоит в двух метрах и смотрит на него. — Начинаем, — сказал Мацумото, хлопнув в ладоши. *** Сцена четырнадцать в сценарии занимала четыре страницы. По сюжету Кай впервые связывает Рена, чтобы тот не сбежал. Рен сопротивляется, но Кай сильнее. В конце сцены Рен лежит на матрасе со связанными руками и смотрит в потолок, а Кай уходит, оставляя его одного в темноте. — Действуйте импровизированно, — предупредил Мацумото. — Текст — только основа. Я хочу видеть вас, а не персонажей. Ваши страхи, вашу боль. Поняли? — Поняли, — ответил Дазай за двоих. Камеры включились. Красные лампочки загорелись по углам. Ассистент замер у выхода с хлопушкой в руках. — Мотор! — крикнул Мацумото. Чуя стоял у стены. Сцена начиналась с того, что Рен прячется в углу, а Кай заходит в комнату. Дазай вошёл медленно, почти небрежно. В одной руке он держал цепь, в другой — ключи. На его лице не было никаких эмоций. Вообще никаких. Чуя смотрел на это лицо и не мог понять, что за ним скрывается. Пустота? Жестокость? Или всё же что-то человеческое? — Не прячься, — сказал Дазай голосом Кая — низким, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — Всё равно я тебя найду. Чуя молчал. По сценарию Рен не должен говорить в этой сцене. Он только кричит в конце, когда Кай затягивает цепь. Чуя сжался в углу, обхватив колени руками. Он старался дышать часто и поверхностно — так дышат напуганные люди. Его глаза расширились. Он даже позволил себе мелкую дрожь, которую так легко сыграть, но так трудно сделать естественной. Дазай подошёл ближе. Остановился в метре. Наклонил голову. — Ты дрожишь. Холодно? — Он протянул руку, чтобы коснуться щеки Чуи. Чуя отшатнулся. Слишком резко. Сценарий этого не требовал, но Мацумото не выключил камеру. Чуя вдруг понял, что он действительно боится. Не играет, а именно боится. Потому что Дазай смотрел на него не как на партнёра по сцене. Он смотрел как на добычу. И это взгляд Чуя узнал бы из тысячи — такой же был у Дазай в их последнюю ночь, когда он сказал: «Ты никогда от меня не уйдёшь. Даже если уйдёшь». — Не трогай меня, — выдохнул Чуя. Это была уже не реплика Рена. Это был он сам. — А если я всё равно трону? — Дазай опустился на корточки. Теперь их лица разделяли сантиметры. — Что ты сделаешь? Ударишь? Крикнешь? Позовёшь на помощь? — Он усмехнулся. — Никого нет, Рен. Только я. Только ты. И эта комната, которая станет твоим домом. Чуя хотел оттолкнуть Дазая. Его рука уже поднялась, но Дазай перехватил её на полпути. Пальцы Дазая сомкнулись на запястье Чуи — как раз там, где остались красные следы от цепи. Давление было сильным, но не болезненным. Оно было требовательным. — Не сопротивляйся, — сказал Дазай. — От этого только больнее. — Пошёл ты, — прошипел Чуя. Дазай засмеялся. Тихо, почти беззвучно. Этот смех Чуя ненавидел больше всего — он означал, что Дазай получил то, что хотел. Реакцию. Любую реакцию, лишь бы она была. — Ты такой красивый, когда злишься, — прошептал Дазай. — Но сейчас не время для злости. Сейчас время для страха. Давай, Чуя. Испугайся меня. По-настоящему. Чуя почувствовал, как по спине пробежал холод. Дазай перешёл на «ты». Это было нарушением негласного правила, которое они установили вчера — «на площадке только по ролям, никакой личной истории». Но Дазай никогда не соблюдал правил. Он их создавал, а потом ломал, просто чтобы посмотреть, что будет. — Стоп, — сказал Чуя. Громко, чётко. Мацумото поднял руку. Камеры замерли. Красные лампочки погасли. — В чём проблема? — спросил режиссёр. — Он называет меня по имени, — Чуя встал, отряхивая штаны. — Это не по сценарию. — Дазай-сан, это правда? — Мацумото посмотрел на Дазая. — Правда, — Дазай пожал плечами. — Но это была импровизация. Я хотел проверить его реакцию. И реакция, скажу я вам, великолепна. Посмотрите на него. Он весь горит. Разве это не то, что мы ищем? Мацумото задумался. Потёр подбородок. Потом кивнул. — Продолжайте. Но без личных имён. Договорились? — Договорились, — сказал Дазай, и в его голосе не было и тени раскаяния. Чуя вернулся в угол. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Дрожь в руках стала сильнее, и он уже не мог понять — это игра или его собственное тело сдаёт позиции. Камеры снова включились. Мацумото дал команду «Мотор!». На этот раз Дазай не стал тянуть. Он подошёл к Чуе, схватил за плечо и рывком поставил на ноги. Чуя ударился спиной о стену. Звук получился громким — даже слишком. Но Дазай не обратил внимания. Он развернул Чую лицом к стене, прижал его грудью к холодному бетону и начал обматывать цепь вокруг его запястий. — Не дёргайся, — приказал Дазай. — Иначе будет больно. Чуя не дёргался. Он стоял, прижатый к стене, и смотрел на серую штукатурку перед глазами. Цепь обвивала его руки, звенья лязгали, металл холодил кожу. Дазай работал быстро и умело — как будто делал это много раз. Чуя вспомнил, что в реальной жизни Дазай увлекался бондажем. Когда они были вместе, Дазай часто связывал его. Нежно, аккуратно, с множеством узлов, которые Чуя не умел развязывать. Тогда это возбуждало. Сейчас пугало. — Готово, — сказал Дазай, затягивая последнее звено. Чуя попробовал пошевелить руками. Цепь не поддавалась. Она была затянута так, что между металлом и кожей не проходил даже палец. Чуя дёрнул сильнее — и почувствовал, как звенья впиваются в запястья. — Больно? — спросил Дазай. — Есть немного, — ответил Чуя. — Хорошо. Запомни это чувство. — Дазай отошёл на шаг. — А теперь ложись на матрас. Медленно. Не снимая цепи. Чуя опустился на колени, потом лёг на бок, потом перекатился на спину. Цепь звякнула. Матрас скрипнул. Лампочка над головой мигнула. Чуя посмотрел в потолок. Там были трещины, которых он раньше не замечал — художники по декорациям поработали на славу. Трещины складывались в узор, похожий на паутину. — Я ухожу, — сказал Дазай голосом Кая. — Но я вернусь. Всегда возвращайся. Запомни это. Он развернулся и пошёл к выходу. Шаги гулко отдавались от бетонных стен. Чуя лежал на матрасе, связанный, и смотрел в потолок. В груди росло что-то тёплое и тяжёлое — не страх, не злость, а странная смесь того и другого. Ему хотелось, чтобы Дазай обернулся. Чтобы посмотрел на него. Чтобы сказал что-то ещё. Это желание было иррациональным, почти болезненным, но Чуя не мог с ним ничего поделать. Дазай не обернулся. Он вышел, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. — Стоп! — крикнул Мацумото. — Снято! Чуя выдохнул. Цепь всё ещё была на его руках, и он вдруг понял, что не может её снять — замок был сложным, а пальцы дрожали слишком сильно. Он попытался успокоиться, но дыхание не слушалось. В висках стучало. На площадку вышел ассистент, чтобы помочь, но Чуя отмахнулся. — Я сам, — сказал он, хотя это было неправдой. — Накахара-сан, у вас кровь, — заметил Мацумото, указывая на запястья. Чуя посмотрел вниз. Цепь действительно оставила несколько царапин — неглубоких, но кровоточащих. Он не почувствовал боли. Слишком много адреналина, слишком мало чувствительности. — Ничего страшного, — сказал Чуя. — Это просто царапины. В дверях показался Дазай. Он держал в руках аптечку. — Я принёс, — сказал он, подходя к Чуе. — Дай я обработаю. — Не надо, — Чуя отодвинулся. — Надо. Иначе будет заражение. — Дазай присел на корточки и открыл аптечку. — Не бойся. Я же сказал — не специально. Это реквизит. Края немного острые. Попрошу бутафоров зашлифовать. Чуя не двигался. Он смотрел, как Дазай достаёт вату и перекись водорода, как аккуратно протирает его запястья, как накладывает пластырь на каждую царапину. Дазай делал это медленно, почти нежно. Его пальцы были тёплыми, а дыхание — ровным. — Вот так, — сказал Дазай, заканчивая. — Теперь всё в порядке. — В порядке? — Чуя рассмеялся — сухо, надрывно. — Ты связал меня цепью, поцарапал мне руки, называл по имени во время сцены, и теперь говоришь, что всё в порядке? — Я говорю о царапинах, — терпеливо объяснил Дазай. — Они в порядке. А всё остальное — это работа. Ты же хотел настоящего кино. Вот тебе настоящее. Чуя хотел ответить, но слова застряли где-то в горле. Потому что Дазай был прав. Чуя действительно хотел настоящего. Он устал от фальшивых слёз, от бутафорской крови, от поцелуев, которые снимают с двадцатого дубля. Он хотел боли. Хотел страха. Хотел чувствовать что угодно, кроме этой тупой пустоты, которая поселилась в нём после разрыва. И Дазай давал ему это. Дазай давал боль, страх, унижение — и всё это пахло настоящим, как запах крови из свежей царапины. — Спасибо, — тихо сказал Чуя. Дазай поднял бровь. — За что? — За то, что не боишься быть чудовищем. — Чуя посмотрел прямо в карие глаза. — Я тоже хочу им быть. Но у меня не получается. Дазай молчал несколько секунд. Потом его лицо изменилось — на секунду, на долю мгновения, Чуе показалось, что он увидел на этом лице что-то похожее на жалость. Но жалость исчезла так же быстро, как появилась. Дазай снова улыбнулся своей обычной улыбкой — красивой, пустой, невыносимой. — Ты уже чудовище, Чуя, — сказал он. — Ты просто ещё не понял этого. Ты пришёл сюда добровольно. Ты разрешил меня касаться. Ты лежишь на этом матрасе, связанный, и не кричишь «помогите». Ты молишься о том, чтобы я обернулся. Разве это не делает тебя таким же, как я? Чуя закрыл глаза. В темноте под веками плясали красные круги — от лампочки, от напряжения, от слов Дазая, которые впивались в сознание острее любой цепи. — Убирайся, — прошептал Чуя. — Ухожу. — Дазай встал, взял аптечку. — Но завтра мы продолжим. Сцена двадцать один. Та, где Кай бреет Рена налысо. Ты же не против, если я использую настоящую бритву? Чуя не ответил. Он лежал на матрасе, слушая, как шаги Дазая удаляются, и думал о том, что этот фильм убьёт его. Не физически. Не в переносном смысле. А буквально — убьёт того Чую, который был до встречи с Дазаем. И на его месте вырастет кто-то другой. Кто-то, кто не будет бояться цепи. Кто-то, кто сам попросит затянуть потуже. Кто-то, кто станет идеальным Реном — и идеальной жертвой. Дверь закрылась. В комнате остались только Чуя и мерцающая лампочка. Он сел на матрасе, посмотрел на свои перевязанные запястья и вдруг понял, что впервые за три года не чувствует тревоги. Только странное, почти счастливое спокойствие. Потому что всё было кончено. Потому что Дазай вернулся. Потому что Чуя снова был там, где ему и положено быть — в клетке. *** В тот вечер Чуя вернулся домой поздно. Он не пошёл в душ, не поужинал, даже не включил свет. Он сел на пол у входной двери и достал телефон. Сообщений от незнакомого номера не было. Ни одного. Чуя проверил папку со спамом, потом историю звонков, потом мессенджеры. Тишина. Это было страшнее, чем угрозы. Потому что тишина означала, что Дазай добился своего. Он больше не нуждался в сталкерских сообщениях — теперь он мог следить за Чуей вживую, на площадке, касаясь его кожи. Слова стали не нужны. Остались только цепи. Чуя посмотрел на свои запястья. Пластырь был наклеен ровно, аккуратно, с любовью к деталям. Как всё, что делал Дазай. — Ты чудовище, — прошептал Чуя в темноту. — И я тоже. Он не знал, было ли это признанием или проклятием. Возможно, и тем, и другим одновременно. Он лёг на пол, прямо у двери, и закрыл глаза. Завтра будет новая сцена. Новая боль. Новый повод почувствовать себя живым. Чуя улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка была настоящей. И это было самым страшным.