Последний ритуал

Чуя проснулся от того, что кто-то смотрел на него. Не враждебно, не требовательно, а тихо, почти незаметно, как смотрит кошка на спящего хозяина, не решаясь разбудить. Он открыл глаза и увидел Дазая. Тот сидел на краю дивана, полностью одетый, с кружкой кофе в руках, и смотрел в окно. Солнце только вставало, заливая комнату бледно-золотистым светом, и в этом свете Дазай выглядел почти красивым — без своей обычной маски, без пустой улыбки, просто уставший человек с кудрявыми волосами и глубокими тенями под глазами. — Ты не спал? — спросил Чуя, садясь. Голова болела, но не сильно — так, как болит после долгого сна, который не принёс отдыха. — Спал, — ответил Дазай, не поворачиваясь. — Немного. Часа два. — Два часа — это не сон, — Чуя потёр лицо ладонями. — Это пытка. — Я привык, — Дазай отпил кофе. — Ты тоже не выспался. Я слышал, как ты стонал во сне. — Стонал? — Да. Что-то про цепь и нож. — Дазай поставил кружку на стол и наконец повернулся. — Тебе снятся кошмары? — Каждую ночь, — признался Чуя. — С тех пор как начались съёмки. Иногда я просыпаюсь и не понимаю, где нахожусь. Дома или в том подвале. — Это пройдёт, — сказал Дазай. — Всё проходит. — Ты уверен? — Чуя посмотрел на него. — Потому что я не уверен. Дазай не ответил. Он встал, подошёл к окну и открыл шторы. Солнце ударило в глаза, и Чуя зажмурился. Когда он открыл их снова, Дазай стоял спиной к нему, и его силуэт чёрным пятном выделялся на фоне светлого утра. — Сегодня последний день, — сказал Дазай. — Последняя пресс-конференция. Потом все разъедутся. Фильм выйдет в прокат. Мы станем свободными. — Ты в это веришь? — спросил Чуя. — В свободу? Дазай обернулся. Его лицо было спокойным, но глаза говорили другое. В них была та же пустота, которую Чуя видел в первый день пресс-конференции. Только теперь пустота была не стеклянной, а живой. Она дышала, болела, хотела заполниться. — Нет, — сказал Дазай. — Не верю. Но я хочу попробовать. *** Пресс-конференция начиналась в полдень в том же отеле «Эдем», где всё началось. Чуя приехал за час до начала, чтобы подготовиться. Он сидел в своей временной гримёрке, смотрел в зеркало и не узнавал себя. Тот Чуя, который три месяца назад стоял за кулисами и боялся выходить к журналистам, исчез. Вместо него сидел другой человек — спокойный, собранный, с пустотой внутри, которую он научился скрывать за вежливой улыбкой. В дверь постучали. Вошёл Кендзи, держа в руках планшет. — Всё готово, — сказал он. — Вопросы подготовлены. Ответы мы отрепетировали. Ничего личного, только о фильме. — Ты уверен, что ничего личного? — спросил Чуя. — Журналисты всегда лезут в личное. — Мы предупредили, — Кендзи помялся. — Но один вопрос всё же может прозвучать. О ваших отношениях с Дазай-саном. — И что я должен ответить? — Скажите, что вы коллеги. Что уважаете друг друга. Что никаких отношений нет и не было. Чуя усмехнулся. — Это ложь. — Это работа, — ответил Кендзи. — Вы актёр. Ваша работа — играть. Вот и сыграйте. Чуя хотел возразить, но передумал. Кендзи был прав. Играть — это то, что Чуя умел лучше всего. Даже когда играть было больно. Даже когда играть означало предавать себя. — Хорошо, — сказал Чуя. — Я сыграю. *** В зале было много людей — журналисты, критики, блогеры, фотографы. Все они сидели в креслах, держали диктофоны и камеры, ждали главного события дня. Чуя вышел на сцену вместе с Мацумото и другими актёрами. Дазая не было. Как и в первый раз, его кресло стояло пустым, с табличкой «Осаму Дазай». — Он снова опаздывает, — прошептал Мацумото Чуе. — Он всегда опаздывает, — ответил Чуя. — Чтобы сделать эффектное появление. Мацумото начал говорить. Всё те же слова — о фильме, о гениальности актёров, о важности настоящего кино. Чуя не слушал. Он смотрел на пустое белое кресло и вспоминал, как три месяца назад точно так же сидел здесь, боясь, что Дазай войдёт. Тогда он боялся. Сейчас он ждал. Разница была огромной, как между жизнью и смертью. Дверь открылась. Дазай вошёл. Он был в чёрном костюме, с галстуком, волосы убраны в хвост. Выглядел идеально — как всегда. Улыбался пустой улыбкой — как всегда. Журналисты защёлкали камерами — как всегда. Только Чуя видел разницу. Руки Дазая дрожали. Едва заметно, но для Чуи, который изучил каждое движение этого человека, дрожь была очевидна. — Извините за опоздание, — сказал Дазай, садясь в кресло. — Пробки. Он повернулся к Чуе. Их взгляды встретились. Чуя прочитал в глазах Дазая то, чего не видел раньше — просьбу. Не о помощи. Не о прощении. О простом человеческом присутствии. «Будь рядом», — говорили глаза Дазая. «Я здесь», — ответил Чуя. Пресс-конференция началась. Вопросы сыпались один за другим. О съёмках, о сложных сценах, о травме Чуи, о гениальности Дазая. Чуя отвечал спокойно, ровно, без эмоций. Он рассказывал о работе над ролью, о погружении в образ, о том, как важно было доверять партнёру. Дазай добавлял свои комментарии — умные, глубокие, с намёками на что-то большее, что никто не понимал. — Дазай-сан, — раздался голос из задних рядов. — Говорят, что вы и Накахара-сан встречались три года назад. Это правда? Зал затих. Все взгляды обратились на Дазая. Тот не изменил лица. Улыбка осталась на месте — пустая, красивая, невыносимая. — Мы встречались, — сказал Дазай. — На съёмочной площадке. Каждый день. По двенадцать часов. Это было прекрасное время. Зал засмеялся. Вопрос был умело обойдён, но Чуя знал — Дазай не ответил на него. Не мог ответить. Потому что правда была слишком опасной. Слишком настоящей. — Накахара-сан, — другой голос. — Вы подтверждаете? Чуя посмотрел на Дазая, потом на журналистов. — Мы коллеги, — сказал он. — Мы уважаем друг друга. Всё остальное не имеет значения. Ложь прозвучала так гладко, что даже Чуя почти поверил. *** После пресс-конференции был фуршет. Шампанское, канапе, улыбки, рукопожатия. Чуя стоял у стены, держал бокал и смотрел, как Дазай общается с журналистами. Тот был в своей стихии — шутил, флиртовал, давал автографы, фотографировался. Выглядел счастливым. Или почти счастливым. Чуя знал, что это маска. Но маска была настолько идеальной, что даже он начинал сомневаться. — Вы выглядите потерянным, — сказала Мидори, подходя с бокалом. — Я выгляжу так, как себя чувствую, — ответил Чуя. — А как вы себя чувствуете? Чуя помолчал. Он смотрел на Дазая, который в этот момент смеялся над чьей-то шуткой. — Пусто, — сказал он. — Но уже не так страшно. Мидори кивнула, коснулась его плеча и ушла. Чуя остался один. К нему подошёл Кендзи. — Всё прошло хорошо, — сказал менеджер. — Реакция отличная. Критики пишут, что это лучший фильм года. — Я рад, — Чуя сделал глоток шампанского. — Что будете делать теперь? — спросил Кендзи. — Отдыхать? Сниматься дальше? — Не знаю, — ответил Чуя. — Может, уеду. Подальше от всего этого. — От всего? — Кендзи посмотрел на Дазая. — Или от него? Чуя не ответил. *** Вечером Чуя вернулся домой. Квартира была пустой и тихой. Он прошёл на кухню, налил виски, сел у окна. Город горел огнями, машины шумели внизу, жизнь шла своим чередом. Чуя смотрел на эту жизнь и чувствовал себя чужим. Как будто он вернулся из долгого путешествия и не мог привыкнуть к тому, что мир не изменился, хотя он сам изменился до неузнаваемости. Телефон завибрировал. Сообщение от Дазая: «Ты дома?» Чуя ответил: «Да». Через минуту: «Можно прийти?» Чуя хотел написать «нет». Хотел сказать, что устал, что хочет побыть один, что не готов. Но вместо этого написал: «Приходи». Дазай появился через полчаса. Он был без пиджака, в одной рубашке, растрёпанный, как после драки. В руках держал бутылку виски и две белые камелии. — Это что? — спросил Чуя, кивая на цветы. — Прощание, — сказал Дазай, проходя в гостиную. — Я хотел принести что-то красивое. И горькое. Он поставил виски на стол, цветы в стакан с водой. Чуя смотрел на него и не понимал, что происходит. — Что значит прощание? — спросил Чуя. — Я уезжаю, — сказал Дазай, садясь на диван. — Завтра. В Париж. На несколько месяцев. Может, на год. Чуя замер. Внутри что-то сжалось — не боль, не страх, а странное чувство, похожее на облегчение и потерю одновременно. — Ты бросаешь меня? — спросил Чуя. — Снова? — Нет, — Дазай покачал головой. — Я даю тебе свободу. Ты хотел её. Помнишь? — Я хотел, — Чуя сел напротив. — Но не так. — А как? — Дазай наклонился вперёд. — Как ты хотел? Чтобы я остался? Чтобы мы продолжили это безумие? Чтобы ты и дальше терял себя? Чуя молчал. Он не знал ответа. — Я не могу остаться, — продолжал Дазай. — Потому что если я останусь, я начну всё сначала. Слежка. Манипуляции. Контроль. Я не умею по-другому. Я пытался научиться — не получилось. Поэтому я уезжаю. Чтобы не сделать тебе больно. — Слишком поздно, — сказал Чуя. — Ты уже сделал. — Знаю. — Дазай опустил голову. — Поэтому я и уезжаю. Чтобы не сделать ещё больнее. Они сидели в тишине. Виски стоял на столе, нетронутый. Камелии пахли сладко и горько, как всегда. — Ты вернёшься? — спросил Чуя. — Не знаю, — честно ответил Дазай. — Может, да. Может, нет. — А если вернёшься — что тогда? — Тогда посмотрим, — Дазай поднял голову. — Может, ты меня простишь. Может, нет. Может, ты уже будешь с кем-то другим. — Не буду, — сказал Чуя. — Я ни с кем не буду. Ты это знаешь. Дазай улыбнулся. Грустно, тепло, почти нежно. — Знаю, — сказал он. — Поэтому я и люблю тебя. *** Они выпили виски. Молча, не чокаясь. Горькая жидкость обожгла горло, согрела изнутри. Чуя смотрел на Дазая и пытался запомнить каждую черту его лица. Кудрявые волосы, карие глаза, тонкие губы, шрам на шее — тот самый, который Чуя оставил три года назад. Он хотел коснуться этого шрама, но не сделал. — Когда ты уезжаешь? — спросил Чуя. — Завтра утром. Рейс в десять. — Я провожу. — Не надо, — Дазай покачал головой. — Будет тяжело. — Я хочу, — Чуя поставил бокал. — Позволь мне хотя бы это. Дазай посмотрел на него долгим взглядом. — Хорошо, — сказал он. — Позволяю. Они сидели до утра. Не спали, не говорили — просто сидели рядом, держась за руки, и смотрели, как за окном темнеет, а потом светлеет небо. Чуя чувствовал тепло пальцев Дазая, слышал его дыхание, и ему казалось, что время остановилось. Что этот момент будет длиться вечность. Но вечность закончилась. Солнце встало, город проснулся, часы пробили семь. — Пора, — сказал Дазай, вставая. — Пора, — повторил Чуя. Они вышли из квартиры вместе. В лифте не говорили. На улице сели в такси. Чуя назвал адрес аэропорта. Всю дорогу они молчали, только иногда сжимали друг другу руки. *** Аэропорт был полон людей. Пассажиры с чемоданами, встречающие с цветами, сотрудники в форме. Чуя и Дазай стояли у стойки регистрации, и время сжималось, как пружина. — Дальше я сам, — сказал Дазай. — Я знаю, — ответил Чуя. Они смотрели друг на друга. Люди проходили мимо, не обращая внимания. Для них это были просто двое мужчин, прощающихся у стойки регистрации. Никто не знал, что это — конец чего-то огромного. Или начало. — Ты обещал отпустить меня, — сказал Чуя. — Отпускаю, — Дазай разжал руку. — А сам? — Себя я уже давно не держу, — Дазай улыбнулся. — Я просто плыву по течению. Чуя шагнул вперёд и обнял Дазая. Крепко, как в последний раз. Дазай обнял в ответ. Они стояли так посреди аэропорта, среди спешащих людей и громких объявлений, и не отпускали друг друга. — Прощай, Чуя, — прошептал Дазай. — Пока, Дазай, — ответил Чуя. Дазай развернулся и пошёл к выходу на посадку. Он не обернулся. Чуя стоял и смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за стеклянными дверями. Потом развернулся и пошёл к выходу. Он не плакал. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Но в этой пустоте теперь было не страшно. Потому что он знал — Дазай вернётся. Или не вернётся. Но пустота останется. И он научится с ней жить. *** Два месяца спустя Чуя сидел в своей квартире и писал письмо. Не для отправки — для себя. Он делал так каждый день — садился и писал то, что не мог сказать вслух. Это было как терапия. Как исповедь перед пустым листом бумаги. «Знаешь, Дазай, я до сих пор просыпаюсь по ночам. Мне снятся цепи и ножи. Но иногда мне снится парк. Дождь. Ты целуешь меня под камерами, и мне всё равно. Я бы хотел, чтобы это повторилось. Но не повторяется. Ты уехал. Я остался. Город не изменился, но я изменился. Я перестал бояться камер. Перестал бояться людей. Я научился смотреть в зеркало и видеть себя — не Рена, не ту версию, которую ты создал, а настоящего. Злого, уставшего, живого. Я не простил тебя. Я не знаю, прощу ли когда-нибудь. Но я перестал ненавидеть. И это уже что-то. Ты говорил, что я свободен. Странно, но свободным я себя не чувствую. Как будто ты оставил часть себя здесь, в моей квартире, в моей голове, в моей крови. Ты говорил, что я навсегда твой. Наверное, это правда. Но теперь и ты навсегда мой. Как шрам на спине. Как белые камелии на пороге. Как пустота, которая стала моим домом. Я не знаю, прочитаешь ли ты это письмо. Наверное, нет. Но мне легче от того, что я написал. Приезжай. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Я буду ждать. Как тогда, на пресс-конференции. У пустого кресла. Твой Чуя. Всегда твой». Он сложил письмо, сунул в конверт и положил в ящик стола. Там уже лежало шесть таких же конвертов, неподписанных, неотправленных. Чуя знал, что никогда не отправит их. Но писал. Каждый день. Потому что это было единственное, что осталось от них двоих. *** В тот же день, в Париже, Дазай сидел в своей квартире и смотрел в окно. Дождь стучал по стеклу, улицы блестели, люди спешили под зонтами. Он держал в руке сценарий нового фильма — психологический триллер о любви и насилии. Знакомая тема. Знакомые слова. Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Он перестал ходить к психологу. Но он пишет письма. Каждый день. Мы не знаем, кому». Дазай удалил сообщение, стёр историю звонков. Он не должен был знать, что Чуя делает. Он обещал. Но обещания, как всегда, не сдержал. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Я не умею иначе. Он взял телефон, набрал номер нового актёра, молодого парня с рыжими волосами и голубыми глазами, который только что подписал контракт на его следующий фильм. — Привет, — сказал Дазай в трубку. — Это Осаму Дазай. Я хотел бы пригласить тебя на ужин. Обсудим твою роль. И не только. В трубке помолчали. Потом молодой голос ответил: — Конечно, Дазай-сан. Я буду ждать. Дазай сбросил звонок. Он посмотрел на своё отражение в тёмном окне. Чужой человек с пустыми глазами смотрел на него в ответ. — Круг замкнулся, — сказал Дазай. — Как всегда. Он взял белую камелию, лежащую на столе, и положил в карман. Для нового знакомого. Для новой истории. Для новой жертвы. Или для новой любви. Кто знает. *** Чуя стоял у окна своей квартиры, смотрел на город и не знал, что Дазай снова ищет замену. Не знал, что камелии, которые он находил на пороге каждое утро, приносил не Дазай, а другой человек — нанятый, чтобы продолжать традицию. Не знал, что его письма читает кто-то третий, пересылая их содержание Дазаю. Он не знал многого. И, наверное, это было к лучшему. — Ты вернёшься? — спросил Чуя у пустоты. Пустота молчала. Только белая камелия на подоконнике шевелила лепестками от сквозняка. Чуя улыбнулся. Улыбка была грустной, но не горькой. Он привык. Ко всему привык. — Я буду ждать, — сказал он. — Всегда. Он повернулся и пошёл в спальню. Лёг на кровать, закрыл глаза. Ему приснился дождь. Поле. Фигура вдали. Фигура приближалась. Чуя не убегал. Он стоял на месте и ждал. Фигура подошла ближе. Чуя увидел лицо — красивое, с кудрявыми волосами и карими глазами. Дазай улыбался. Настоящей улыбкой, не пустой. — Я вернулся, — сказал Дазай. — Я знал, — ответил Чуя. Они стояли под дождём, и дождь смывал всё — боль, страх, ненависть. Оставалась только любовь. И пустота. Но пустота больше не пугала. Чуя проснулся. В квартире было тихо. Только часы тикали на стене. Тик-так. Тик-так. Он посмотрел на подоконник. Белая камелия стояла на месте. Но рядом лежала вторая. Свежая, с каплями воды на лепестках. Чуя встал, подошёл к окну. Внизу, на улице, стояла чёрная машина. Чья-то фигура сидела за рулём. Чуя не видел лица, но знал — это он. Дазай вернулся. Или не уезжал вовсе. Чуя взял камелию, понюхал. Запах был сладким, приторным, почти тошнотворным. Но Чуя больше не боялся. — Ты обещал отпустить, — прошептал он. Окно в машине опустилось. Дазай поднял голову и посмотрел на Чую. Его глаза были пустыми. Или полными. Чуя уже не различал. — Не смог, — ответил Дазай. Чуя кивнул. Он надел куртку, вышел из квартиры, спустился вниз. Открыл дверцу машины и сел на пассажирское сиденье. — Куда теперь? — спросил он. — Туда, где нас никто не найдёт, — ответил Дазай. Они уехали. Город остался позади. Белые камелии остались на подоконнике. Письма остались в ящике стола. А они уехали. Никто не знал, куда. Никто не знал, надолго ли. Может, навсегда. Может, на один день. Но они были вместе. Снова. Как в тот первый раз. Как в тот последний раз. Круг замкнулся. Или только начался. Чуя смотрел в окно на убегающий город и чувствовал, как пустота внутри заполняется чем-то тёплым. Не любовью. Не надеждой. Привычкой. Привычкой быть рядом с человеком, который сломал его, но без которого он не мог дышать. — Я люблю тебя, — сказал Дазай, не отрывая глаз от дороги. — Знаю, — ответил Чуя. — И это нас убьёт. — Может быть, — Дазай улыбнулся. — Но не сегодня. Они ехали в никуда. В тишину. В пустоту. В свою личную вечность, где не было камер, сценариев и зрителей. Только они двое. Чудовище и жертва. Палач и пленник. Любовники, которые слишком поздно поняли, что сбежать друг от друга невозможно. Чуя закрыл глаза. Ему приснился тот же сон. Дождь. Поле. Дазай приближается. Но теперь Чуя не стоял на месте. Он шёл навстречу. Они встретились посередине. Обнялись. Поцеловались. И мир исчез. Остались только они. Навсегда. Или навсегда ли? Вопрос без ответа. Как и всё в их жизни. Конец *** Послесловие. Через год «Последний ритуал» получил три национальные премии. Чуя Накахара был номинирован как лучший актёр, но не пришёл на церемонию. Осаму Дазай получил награду за лучшую режиссуру (хотя он был только продюсером) и в своей речи поблагодарил «своего потерянного друга, которого никогда не найдёт». Чуя смотрел эту речь в маленьком городке на побережье, куда уехал через неделю после их последней встречи. Он сидел в дешёвом отеле, пил виски и смотрел на экран телевизора. Дазай улыбался своей пустой улыбкой, и Чуя знал — эта улыбка предназначена не для камер. Для него. Только для него. Он допил виски, выключил телевизор и вышел на балкон. Море шумело внизу, чайки кричали, ветер трепал волосы. Чуя посмотрел на звёзды и улыбнулся. — Прощай, Дазай, — сказал он. — Или до свидания. Звёзды не ответили. Но Чуя знал — где-то там, за горизонтом, Дазай тоже смотрит на небо и думает о нём.