Последний ритуал

Чуя стоял перед зеркалом в своей квартире и не узнавал человека, который смотрел на него оттуда. Это был не Рен — Рен давно умер, оставив после себя только бледную тень и несколько флешбэков, которые вырезали на монтаже. Это был не Чуя Накахара — тот Чуя, который год назад кричал на ассистентов и разбивал телефоны в приступах ярости, исчез где-то между съёмочными сменами и больничной палатой. Перед зеркалом стоял кто-то третий. Новый. Незнакомый. В чёрном костюме, сшитом на заказ, с рыжими волосами, уложенными в аккуратный хвост, с голубыми глазами, которые смотрели спокойно, почти безучастно. Он выглядел как актёр, который только что вышел с церемонии вручения премии. Он выглядел как человек, которому всё равно. Премьера «Последнего ритуала» начиналась в семь вечера в токийском кинотеатре «Мицукоси». Чуя знал это здание — он бывал там дважды. Один раз, когда получал свою первую награду, и второй раз, когда проиграл номинацию Дазаю. Тогда он стоял за кулисами, сжимал в кулаке статуэтку, которой не получил, и смотрел, как Дазай поднимается на сцену с улыбкой, предназначенной для всех и ни для кого. Сегодня они выйдут на красную дорожку вместе. Как партнёры по фильму. Как любовники. Как враги. Как два человека, которые успели убить и воскресить друг друга за два месяца съёмок. — Вы готовы, Накахара-сан? — спросил Кендзи из коридора. — Да, — ответил Чуя, хотя готов не был. Он никогда не был готов к выходу на публику. Сцена, камеры, вспышки, вопросы, улыбки — всё это казалось ему фальшивым, ненужным, опасным. Но сегодня было хуже. Потому что сегодня он знал, что Дазай будет рядом. Дазай будет улыбаться своей пустой улыбкой, отвечать на вопросы журналистов, обнимать Чую за плечи на фотографиях и шептать на ухо то, что никто не услышит. И Чуя должен будет улыбаться в ответ. Должен будет делать вид, что они просто коллеги. Или просто друзья. Или просто бывшие любовники, которые помирились ради искусства. Всё, что угодно, только не правда. Правду никто не должен узнать. Чуя вышел из квартиры. В лифте он посмотрел на своё отражение в зеркальной стене. Чёрный костюм сидел идеально — портной работал три дня, подгоняя каждую складку. Чуя поправил галстук, провёл рукой по волосам. В кармане пиджака лежал маленький белый цветок — камелия, которую он нашёл на пороге сегодня утром. Он не знал, зачем взял её с собой. Может, на память. Может, для защиты. Может, просто потому, что привык. *** Красная дорожка перед кинотеатром была длинной, метров тридцать, и вела прямо к огромным дверям, украшенным постерами фильма. На постерах были Чуя и Дазай — Чуя в образе Рена, испуганный и бледный, Дазай в образе Кая, с ножом в руке и пустым взглядом. Чуя смотрел на эти постеры и не мог понять, где заканчивается фильм и начинается реальность. Наверное, они уже давно стали одним целым. — Накахара-сан! Накахара-сан, сюда! Голоса журналистов разрывали воздух. Чуя вышел из машины и тут же ослеп от сотен вспышек. Он шёл по красной дорожке медленно, как учили — с улыбкой, с достоинством, с лёгкими остановками для фотографов. Вопросы сыпались со всех сторон. — Накахара-сан, как вам работалось с Дазай-саном? — Правда ли, что между вами был конфликт на съёмках? — Вы действительно получили травму во время финальной сцены? Чуя не отвечал. Он шёл, глядя прямо перед собой, туда, где в конце дорожки его ждал Мацумото и съёмочная группа. Дазая нигде не было видно. Наверное, он уже внутри. Или специально задерживался, чтобы появиться в самый неожиданный момент. — Накахара-сан, правда ли, что вы и Дазай-сан встречались три года назад? Чуя замер. Вопрос прозвучал из толпы — тихий, но отчётливый. Он обернулся, но не понял, кто его задал. Слишком много лиц, слишком много камер. — Без комментариев, — сказал Чуя и пошёл дальше. В конце дорожки его встретил Мацумото. Режиссёр был в смокинге, с бабочкой, выглядел торжественно и немного нелепо. Он обнял Чую, похлопал по плечу. — Вы молодец, — сказал Мацумото. — Вы оба молодцы. Фильм гениален. Критики в восторге. — Я рад, — ответил Чуя без эмоций. Он вошёл в фойе кинотеатра. Там уже собрались гости — актёры, режиссёры, продюсеры, критики, журналисты с красными бейджами. Все улыбались, пили шампанское, обсуждали фильм, который ещё никто не видел. Чуя взял бокал с подноса, но пить не стал. Он искал глазами Дазая. Высокий шатен с кудрявыми волосами был заметен издалека, но сегодня его нигде не было. — Он в гримёрке, — сказал кто-то за спиной. Чуя обернулся. Рядом стояла Мидори — его гримёрша со съёмок. Она была в красном платье, выглядела красиво и грустно. — Дазай-сан сказал, что хочет выйти последним. Для эффекта. — Для эффекта, — повторил Чуя. — Конечно. — Вы в порядке? — спросила Мидори. — Выглядите... не знаю, как сказать. Отстранённым. — Я в порядке, — соврал Чуя. — Просто устал. Мидори кивнула, но не поверила. Она взяла Чую за руку, сжала. — Берегите себя, — сказала она. — Вы слишком много отдаёте этому миру. А он не всегда благодарен. Чуя хотел ответить, но в этот момент свет погас. В фойе стало темно, потом зажёгся луч прожектора, направленный на входные двери. Все повернулись к дверям. Музыка заиграла громче — медленная, торжественная, похожая на траурный марш. Двери открылись. Дазай стоял на пороге. Он был в белом костюме — ослепительно белом, как свежевыпавший снег, как лепестки камелий, которые он оставлял на пороге Чуи каждое утро. Волосы были распущены, кудри падали на плечи. Он улыбался своей пустой улыбкой, но Чуя знал — за этой улыбкой скрывается что-то другое. Страх? Боль? Любовь? Может, всё сразу. Дазай прошёл по красной дорожке не спеша, с достоинством, как король, который возвращается в своё королевство. Журналисты щёлкали камерами, гости аплодировали, кто-то даже крикнул «браво!». Дазай не обращал внимания. Он смотрел на Чую. Только на Чую. С того момента, как он вошёл, его взгляд не отрывался от рыжего актёра в чёрном костюме, который стоял у стены и сжимал бокал с шампанским. — Накахара-сан, — сказал Дазай, подходя. — Вы прекрасно выглядите. — Дазай-сан, — ответил Чуя. — Вы тоже. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — два месяца съёмок, три года разлуки, нож в спине, кровь на рубашке, поцелуи под дождём, белые камелии на пороге. И сотни людей вокруг, которые не знали ничего. Которые видели только двух красивых актёров в дорогих костюмах. — Готовы к просмотру? — спросил Дазай. — Нет, — ответил Чуя. — Я тоже, — сказал Дазай. Они вошли в зал вместе. Под светом софитов, под взглядами сотен глаз. Чуя чувствовал, как Дазай идёт рядом, как их плечи почти касаются. Ему хотелось взять Дазая за руку. Прямо сейчас, при всех. Чтобы все видели. Чтобы никто не сомневался. Но он не сделал этого. Он просто шёл рядом и смотрел прямо перед собой. *** Зал был огромным — на тысячу мест. Чуя и Дазай сели в первом ряду, рядом с Мацумото и продюсерами. Свет погас. Экран засветился белым, потом на нём появились первые кадры — название фильма, имена актёров, режиссёра. Чуя смотрел на экран и чувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Он знал каждую сцену этого фильма. Он прожил их. Он прочувствовал их. Но смотреть на себя со стороны было странно, почти мучительно. Первые сцены — знакомство Рена и Кая. Чуя видел на экране себя — испуганного, бледного, с огромными глазами. Он вспомнил, как снимали эту сцену. Тогда он ещё не знал, чем всё обернётся. Тогда он ещё надеялся, что сможет контролировать Дазая. Глупо. Надежда — это первое, что умирает на съёмочной площадке. Сцена в подвале. Цепь. Чуя смотрел, как Дазай (Кай) связывает его (Рена), как он сопротивляется, как потом замирает. На экране его лицо было искажено страхом — настоящим страхом. Никакой игры. Только правда. Чуя почувствовал, как Дазай рядом напрягся. Он тоже вспомнил. Сцена в парке под дождём. Поцелуй. Чуя зажмурился. Он не хотел видеть это на большом экране, перед тысячей зрителей. Но звук всё равно пробивался сквозь закрытые веки — шум дождя, их дыхание, шепот Дазая «я люблю тебя». Чуя открыл глаза. На экране они целовались — мокрые, отчаянные, потерянные. Красиво. Слишком красиво. Как будто это был не фильм, а реклама чего-то запретного. — Гениально, — прошептал кто-то сзади. Чуя не обернулся. Он смотрел на экран и не мог поверить, что это он. Что этот человек с потухшим взглядом и дрожащими губами — это он, Чуя Накахара. Или Рен. Или никто. Финальная сцена. Нож. Кровь. Чуя почувствовал, как Дазай взял его за руку в темноте. Пальцы Дазая были холодными и влажными. Чуя не отнял руку. Они сидели, держась за руки, и смотрели, как Рен умирает на руках у Кая. Как Кай целует его в последний раз. Как красная кровь смешивается с красным светом. Экран погас. Зажглись титры. Зал взорвался аплодисментами. Люди вставали, кричали, свистели. Мацумото плакал. Продюсеры обнимались. Чуя и Дазай сидели неподвижно, держась за руки, и не аплодировали. Они смотрели на экран, на свои имена, которые медленно плыли вверх. — Мы это сделали, — сказал Дазай. — Сделали, — ответил Чуя. — Теперь мы свободны. — Свободны? — Чуя повернулся к нему. — Ты веришь в это? Дазай посмотрел в его глаза. В его глазах была усталость. Глубокая, вековая, как у человека, который живёт слишком долго. — Нет, — сказал он. — Не верю. Они встали. Зал аплодировал им стоя. Чуя и Дазай вышли на сцену, поклонились. Вспышки камер ослепили. Кто-то крикнул «Браво!», кто-то «Дазай-сан, вы гений!». Чуя чувствовал, как Дазай рядом улыбается. Он не видел его лица, но знал — улыбка пустая. Идеальная. Для всех. — Спасибо, — сказал Дазай в микрофон. — Спасибо всем, кто работал над этим фильмом. Спасибо режиссёру. Спасибо актёрам. Спасибо зрителям. — Он помолчал, потом повернулся к Чуе. — И спасибо тебе, Накахара-сан. Без тебя этого фильма не было бы. Не было бы меня. Чуя взял микрофон. Голос не дрожал. — Я хочу поблагодарить Дазай-сана, — сказал он. — За то, что он показал мне, что такое настоящая боль. Настоящая любовь. Настоящее искусство. Я не знаю, буду ли я когда-нибудь таким, как раньше. Но я знаю, что этот фильм изменил меня. Навсегда. Зал снова взорвался аплодисментами. Чуя и Дазай поклонились ещё раз и ушли за кулисы. *** За кулисами было тихо. Только звуки аплодисментов пробивались сквозь стены. Чуя и Дазай стояли друг напротив друга в узком коридоре. Без камер. Без журналистов. Без масок. — Ты хорошо выступил, — сказал Дазай. — Ты тоже, — ответил Чуя. — Как всегда. Дазай снял пиджак, повесил на стул. Белая рубашка облегала его фигуру. Чуя заметил, что он похудел — ещё больше, чем на съёмках. Ключицы выступали, как крылья. — Ты не ешь, — сказал Чуя. — Ты тоже, — ответил Дазай. Они помолчали. Аплодисменты затихали. Где-то вдалеке слышались голоса, смех, звон бокалов. Премьера продолжалась. Начался банкет. Чуя и Дазай должны были быть там — улыбаться, общаться, пить шампанское. Но они стояли в пустом коридоре и не двигались. — Что теперь? — спросил Чуя. — Теперь мы ждём рецензий, — ответил Дазай. — Потом пресс-тур. Потом интервью. Потом — тишина. — Тишина? — Чуя усмехнулся. — Ты умеешь молчать? — Нет, — признался Дазай. — Но попробую. Чуя шагнул ближе. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. — Ты обещал отпустить меня, — сказал Чуя. — После премьеры. — Да, — Дазай опустил голову. — Обещал. — И что? Отпустишь? Дазай молчал долго. Так долго, что Чуя начал думать, что он не ответит. — Не могу, — наконец сказал Дазай. — Пробовал. Не получается. — Ты и не пробовал, — Чуя коснулся его щеки. — Ты просто сказал, что пробовал. Дазай поднял голову. В его глазах были слёзы — снова, как в больнице, как в тот момент, когда он признался, что боится. — Что мне делать? — спросил Дазай. — Скажи. Я сделаю. — Ничего, — ответил Чуя. — Просто будь рядом. Не преследуй. Не манипулируй. Просто будь. — Я не умею просто быть, — сказал Дазай. — Я умею только брать. — Тогда учись, — Чуя убрал руку. — У тебя будет время. Много времени. Если ты не испортишь всё снова. Дазай кивнул. Он вытер глаза тыльной стороной ладони — жест, который Чуя никогда не видел у него раньше. Такой обычный, человеческий. Дазай всегда был идеальным — идеальная улыбка, идеальный костюм, идеальная речь. А сейчас он стоял в мятой рубашке, со следами слёз на лице, и выглядел настоящим. Не актёром. Не продюсером. Просто человеком, которому больно. — Я попробую, — сказал Дазай. — Обещаю. — Не обещай, — повторил Чуя. — Просто делай. *** Банкет проходил в соседнем зале. Длинные столы, белые скатерти, хрусталь, шампанское. Чуя и Дазай вошли вместе, и все взгляды обратились на них. Актёры, режиссёры, критики — все хотели поговорить с ними, поздравить, взять интервью. Чуя улыбался, пожимал руки, отвечал на вопросы. Дазай делал то же самое, но Чуя видел — он устал. Устал так же, как и сам Чуя. Только лучше это скрывал. — Накахара-сан, можно вас на минуту? — к Чуе подошёл пожилой критик в очках. — Конечно, — Чуя отошёл в сторону. — Я пишу рецензию для «Асахи Симбун», — сказал критик. — И я хотел спросить... ваша игра... это было невероятно. Как вам удалось достичь такой глубины? — Я просто играл, — ответил Чуя. — Играл и жил одновременно. — Вы жили своего персонажа? — Да, — Чуя посмотрел на Дазая, который стоял в другом конце зала и разговаривал с продюсерами. — Я жил его. Иногда мне кажется, что я до сих пор его живу. Критик хотел спросить ещё что-то, но Чуя извинился и отошёл. Он подошёл к столу, взял бокал с шампанским и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. — Не пей на пустой желудок, — сказал Дазай, подходя сзади. — Не учи меня, — ответил Чуя. — Я не учу. Я забочусь. — Ты не умеешь заботиться. — Учусь, — Дазай взял его за локоть. — Пойдём. Нам нужно сделать совместное фото. Чуя позволил увести себя. Фотографы выстроили их у огромного постера фильма — Чуя и Дазай, Кай и Рен, жертва и палач, любовники и враги. Чуя встал рядом с Дазаем, положил руку ему на плечо. Дазай обнял его за талию. Вспышки. Щелчки. Улыбки. — Смотрите сюда! Ещё раз! Замечательно! Чуя улыбался и чувствовал, как пальцы Дазая сжимают его талию. Не больно. Прочно. Как будто он боялся, что Чуя исчезнет. — Не сбегу, — тихо сказал Чуя. — Знаю, — ответил Дазай. — Но привычка. *** Банкет закончился после полуночи. Гости разъехались, официанты убирали со столов, музыканты собирали инструменты. Чуя стоял у окна, смотрел на ночной Токио и думал. Думал о том, что произошло за эти два месяца. О том, кем он был и кем стал. О том, сможет ли он когда-нибудь вернуться к нормальной жизни. — Накахара-сан, — раздался голос за спиной. Чуя обернулся. Перед ним стоял Мацумото — уставший, но счастливый. — Я хотел сказать вам спасибо, — сказал режиссёр. — Без вас этого фильма не было бы. Вы отдали ему всё. Даже слишком много. — Я отдал ему себя, — ответил Чуя. — Но это был мой выбор. — Вы пожалели? — спросил Мацумото. Чуя посмотрел на Дазая, который сидел за столом в другом конце зала и крутил в руках пустой бокал. — Нет, — сказал Чуя. — Не жалею. Мацумото кивнул и ушёл. Чуя остался один у окна. К нему подошёл Дазай — бесшумно, как тень. — Ты устал, — сказал Дазай. — Да, — Чуя не обернулся. — Я устал от всего. От фильма. От премьеры. От тебя. От себя. — Я отвезу тебя домой. — Не надо. Я сам. — Чуя, — Дазай взял его за руку. — Пожалуйста. Не отказывайся. Мне нужно знать, что ты в безопасности. Чуя повернулся. Посмотрел в карие глаза, которые сейчас были не пустыми, а усталыми. Тоже усталыми. — Хорошо, — согласился он. — Вези. *** Машина Дазая была чёрной, большой, пахла кожей и дорогим парфюмом. Чуя сел на пассажирское сиденье и закрыл глаза. Дазай сел за руль, завёл мотор. Они ехали молча. Город мелькал за окном — огни, вывески, люди, машины. Чуя смотрел на всё это и не чувствовал ничего. Только усталость. — Ты помнишь, — сказал Дазай, не отрывая глаз от дороги, — как мы ехали в этой машине три года назад? — Помню, — ответил Чуя. — Ты вёз меня в аэропорт. Я улетал в Осаку на съёмки. — Я тогда хотел сказать тебе что-то важное. Но не сказал. — Что? — Что я боюсь тебя потерять. — Дазай сжал руль. — И потерял. — Ты сам ушёл, — напомнил Чуя. — Ты меня не терял. Ты бросил. — Потому что боялся, что ты бросишь первым, — Дазай повернул на улицу, где жил Чуя. — Глупо, да? — Очень, — Чуя посмотрел на него. — Мы оба глупые. Машина остановилась у дома Чуи. Двигатель заглох. Тишина. — Приехали, — сказал Дазай. — Спасибо, — Чуя открыл дверь, но не вышел. — Чуя, — Дазай коснулся его плеча. — Можно я останусь? Сегодня? Просто посижу рядом. — Ты не умеешь просто сидеть. — Научусь. Чуя помолчал. Потом кивнул. — Идём. *** Они поднялись в квартиру Чуи. Внутри было темно и тихо. Чуя включил свет в гостиной, скинул пиджак и упал на диван. Дазай сел рядом, но не касался. Просто сидел. — Я хочу тебя кое о чём спросить, — сказал Дазай. — Спрашивай. — Ты простил меня? За нож? За слежку? За всё? Чуя долго молчал. Он смотрел в потолок, на трещину, которая тянулась от люстры к стене. — Нет, — наконец сказал он. — Не простил. И вряд ли прощу. — Но ты остался, — сказал Дазай. — Почему? — Потому что я люблю тебя, — Чуя повернул голову и посмотрел на Дазая. — Даже после всего. Даже после ножа. Даже после того, как ты сломал меня. Я люблю тебя. Идиот. Дазай улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка была не пустой. Она была грустной, тёплой, настоящей. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Даже больше, чем ты думаешь. — Я знаю, — ответил Чуя. — В этом и проблема. Они сидели на диване, смотрели друг на друга и молчали. В этой тишине было больше смысла, чем во всех фильмах мира. Чуя взял Дазая за руку, прижал к своей груди. — Слышишь? — спросил он. — Сердце, — сказал Дазай. — Бьётся. — Для тебя, — Чуя закрыл глаза. — Только для тебя. *** Ночью Чуя проснулся от того, что Дазай гладил его по голове. Они лежали на диване, обнявшись. Чуя не помнил, когда они легли. Может, час назад. Может, три. Время потеряло значение. — Ты не спишь? — спросил Чуя. — Нет, — ответил Дазай. — Думаю. — О чём? — О том, что будет дальше. Завтра. Через неделю. Через год. — А что будет? — Чуя открыл глаза. Дазай посмотрел на него. В темноте его глаза казались чёрными, как две бездны. — Я не знаю, — сказал он. — Но я хочу, чтобы ты был рядом. Не как жертва. Не как Рен. Как Чуя. Просто Чуя. — А ты? — спросил Чуя. — Ты будешь просто Дазаем? Без масок? Без игр? Дазай помолчал. Потом кивнул. — Попробую. — Этого достаточно, — Чуя закрыл глаза. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Чуя. Они уснули в обнимку на узком диване, под тиканье часов и шум города за окном.