***
22 мая 2026 г., 13:32
Хэйден красивый, как серрейторный нож. Упрямый и капризный до бешенства, в руке лежит неровно и уходит в сторону при резке. Не царапает — рвет кожу, если перехватить рукоятку неправильно.
Коннору кажется, что он научился держать Хэйдена, но мелочь — и Апчёрч показывает свой характер: кусает, оставляет ожог, а не рану — болит дольше, злее и нельзя спрятать под пластырем.
Но руку все равно тянет к Хэйдену. К этому куску дерьма, что нельзя заменить.
Апчёрч переплетает их пальцы, гладит большим по костяшкам, не смотрит. Коннор не смотреть не может: узкие брови, блядские глаза и улыбка.
— Ты пялишься, механик, — голос хриплый от сигарет или пересохшего горла. — Вежливые люди отводят глаза.
— Я не вежливый, — Коннор не отводит.
— Я заметил.
Коннор не запоминает цвет его глаз. Специально. Знает, однажды он проснется, а Хэйдена не будет. И если не помнить — болеть будет меньше.
Не получается.
Не помогает.
Он смотрит и видит: блядские, серо-голубые глаза, переливающиеся, как разводы бензина.
— Твоя рука дрожит, — замечает Хэйден. Не спрашивает. Констатирует.
— Черт, — выдыхает Коннор и выдергивает руку, массирует затекшую кисть. Пальцы немеют от усердия, с которым Коннор трет их.
Хэйден не двигается. Только смотрит на его руки. И, кажется, даже дышит тише.
— Тебе противно, — говорит он и прячет ладони в карманы джинс, щелкает языком и усмехается. — Ну да, я же не Риса.
Коннор дергается, как от пощечины. Под лопатками что-то болезненно колотится. Что-то жгучее, горячее, злое, как аризонское солнце.
Хэйден прикрывает глаза и уходит. Коннор может лишь смотреть на прямую, как лезвие, спину. На выжженные до платины волосы и лоснящиеся на локтях рукава рубашки.
Коннор замечает его везде. Взгляд сам цепляется за блондинистую макушку. Хэйден в столовой смеется с Рисой над чем-то — громко, уверенно. Хэйден болтает с парнем из ангара, кладет руку на плечо и щурит свои блядские глаза.
Коннор сжимает гаечный ключ так, что белеют костяшки. Дышать получается через раз. Говорить не получается вовсе.
Хэйден игнорирует мастерски, что хочется проблеваться, как после запоя. Взгляд у него поверх головы, лицо — непроницаемое.
— Апчёрч, — зовет Коннор в коридоре, когда они остаются вдвоем.
Хэйден проходит мимо. Даже не замедляется. Щелкает зингером и — тишина.
Коннор ломается на пятые сутки. Или на шестые.
Он находит Хэйдена в подсобке — тот сидит на старом ящике, рисует в тетради, иногда слюнявит грифель, оставляя черный след на языке.
— Ты специально, да? — Коннор дышит тяжело. — Чтобы я подох тут?
Хэйден поднимает голову от рисунка. Глаза — усталые, с синяками от недосыпа. Лицо вытянутое и бледное.
— Ты о чем? — хрипло.
— О том, что ты при всех улыбаешься, а на меня даже не смотришь.
Свет из щелей рябит на скулах и подбородке.
— Тебе же противно.
— Я этого не говорил.
— Ты выдернул руку. Это почти одно и то же.
Хэйден откладывает тетрадь на прогнившие доски. И собирается уйти — снова, опять, как всегда.
Коннор не может позволить вновь.
Он хватает за ворот рубашки, тянет вниз и целует. Руки дрожат, цепляются за ткань. Колено неуклюже упирается в бедро. Все острое, неловкое, под углом.
Хэйден не отвечает. Руки замирают на груди Коннора и — цепляются за футболку, тянут на себя. Он целует в ответ. Так же отчаянно, жадно, зло.
