Правила честной игры

Глава 4. Игра без правил Следующие три недели проходят как в тумане. Они выполняют свой план: публичные появления, улыбки для камер, фальшивые признания в интервью. «Да, мы с Аароном очень счастливы», «Кевин удивительный партнёр», «Он понимает меня с полуслова». Всё это звучит настолько фальшиво, что Кевин сам себе противен. Но по ночам, когда нет никого, они встречаются в пустом тренажёрном зале или в машине Аарона, и фальшь исчезает. Аарон учится целоваться медленно. Кевин учится расслабляться под чужими руками. Это прогресс — или регресс, в зависимости от того, как смотреть. В третью субботу они остаются в квартире Аарона (Эндрю дежурит на базе, Ники уехал к сестре). Аарон готовит — не умеет, но упрямо жарит курицу, которая подгорает с одной стороны и остаётся сырой с другой. Кевин сидит на кухонном столе — не потому что ему так удобно, а потому что Аарон сказал «не мешайся», и Кевин сделал ровно наоборот. — Ты всё равно её испортил, — замечает Кевин, наблюдая, как Аарон пытается перевернуть кусок лопаткой и роняет его на пол. — Заткнись и будь благодарен, что я вообще пытаюсь. Моя мать кормила меня макаронами с сыром шестнадцать лет. — Твоя мать была святой, раз вырастила тебя. Аарон замирает. Бросает лопатку в раковину. Поворачивается к Кевину — и в его глазах нет злости. Только что-то уязвимое, обнажённое, как нерв. — Не надо, — тихо говорит он. — Не превращай её в тему для наших подколов. — Я не подкалываю, — Кевин спрыгивает со стола и подходит вплотную. — Я серьезно. Она растила тебя одна, пока Тиллер не… — он замолкает, понимая, что зашёл слишком далеко. — Прости. Аарон закрывает глаза. — Ты первый, кто извинился передо мной за эту тему. Эндрю никогда не извиняется. Он просто убивает людей, которые упоминают её имя. — Я не хочу тебя убивать, — говорит Кевин и сам удивляется этой правде. Аарон открывает глаза. Они влажные — не от слёз, Аарон не плачет, но блестят. — Поцелуй меня, — просит он — не командует, не требует, а именно просит. — Пожалуйста. Не для камер. Просто… поцелуй. Кевин поднимает руку и касается щеки Аарона. Кожа горячая, небритую — лёгкая щетина царапает пальцы. Он наклоняется и целует его в губы — мягко, почти целомудренно. Аарон вздыхает в этот поцелуй, и звук такой потерянный, что у Кевина сжимается горло. — Иди сюда, — шепчет Кевин, обхватывая его лицо обеими ладонями. Они целуются долго — минуту, две, пять. Руки Аарона скользят под футболку Кевина, касаясь голой поясницы. Кевин вздрагивает от прикосновения — его вообще редко трогают без причины, без агрессии, без намёка на насилие. — Можно? — спрашивает Аарон, замирая пальцами на ремне джинсов Кевина. — Ты спрашиваешь разрешения? — Твои правила. Я их нарушаю. Хочу убедиться, что ты не против. Кевин смотрит на него сверху вниз. Аарон чуть ниже, и сейчас он поднимает лицо, и это положение делает его странно уязвимым. — Я не против, — выдыхает Кевин. Они перемещаются в спальню Аарона — маленькую, с плакатом анатомии человека на стене и стопкой медицинских журналов на тумбочке. Аарон стягивает с Кевина футболку — медленно, почтительно, как будто раздевает священный объект. Кевин позволяет. — У тебя шрамы, — замечает Аарон, проводя пальцем по линии на ребрах. — Я играю в экси, а не в шахматы, — огрызается Кевин, но без силы. — Я знаю. Я хочу запомнить каждый. Это звучит слишком серьёзно для их фальшивого романа. Кевин решает не думать об этом. *** Постельная сцена *** Аарон опускается на колени перед ним — такое движение обычно выглядит как поклонение, но Аарон делает это с видом хирурга, изучающего операционное поле. Он расстегивает джинсы Кевина, затем медленно тянет их вниз вместе с бельём. Кевин прислоняется спиной к стене, потому что ноги начинают дрожать — не от холода, а от напряжения последних недель. От всего, что они не говорили. — Ты красивый, — произносит Аарон, глядя на него снизу вверх, и в его голосе нет лести. — Это так бесит. — Я знаю, — Кевин хочет сказать что-то язвительное, но вместо этого выходит просто выдох. Аарон берёт его в рот — сначала осторожно, пробуя на вкус, как дегустирует вино, которого боится. Его губы скользкие, тёплые, и Кевин уже через пять секунд понимает, что долго не продержится. Он запускает пальцы в светлые волосы Аарона, не направляя, просто касаясь. — Аарон… Тот поднимает глаза, не переставая двигаться. В этом взгляде — вопрос: «Хорошо?». Кевин кивает, и Аарон ускоряется. Он неумелый — слишком много зубов, неправильный ритм, — но от этого становится только острее. Кевин чувствует себя не пассивным объектом, а участником чего-то по-настоящему нового, где никто не знает правил. Когда он кончает, шепча что-то нечленораздельное, Аарон проглатывает, не морщась, и вытирает рот тыльной стороной ладони. — Твоя очередь, — хрипло говорит Кевин, падая на колени перед ним. Он возится с пуговицей на джинсах Аарона, проклиная свою искалеченную руку за медлительность. Аарон помогает — срывает с себя одежду нетерпеливо, и вот они оба голые на холодном полу спальни, и это совершенно не похоже на романтику из фильмов. Кевин проводит языком от основания до головки, и Аарон закусывает губу так сильно, что выступает кровь. Он не стонет — Аарон вообще редко издаёт звуки в постели, это Кевин заметил ещё в их первую случайную близость в раздевалке. Он сдерживается, словно боится показать удовольствие. — Не молчи, — просит Кевин, отрываясь на секунду. — Заставь меня, — выдыхает Аарон. И Кевин старается. Он делает это с той же одержимостью, с какой отрабатывает подачу — методично, меняя темп и угол, пока Аарон не начинает дрожать всем телом. Когда тот кончает, из его горла вырывается полурык-полувсхлип, и Кевин ловит этот звук вместе с губами. Они лежат на полу, тяжело дыша, Аарон уткнулся лицом в плечо Кевина. — Это был секс, — констатирует Кевин. — Гениальное наблюдение, Дэй. — Голос Аарона глухой, странно тёплый. — Это был не просто секс. Это был… — Не называй это, — перебивает Аарон. — Пожалуйста. Не сейчас. Кевин замолкает. Он обнимает Аарона за плечи и закрывает глаза. На потолке спальни мерцает звезда от забытой гирлянды — идиотский декор, который Ники повесил прошлым Рождеством и так и не снял. Кевин смотрит на эту звезду и понимает, что правила, которые они написали, сломаны окончательно. Но сказать об этом вслух — значит признать, что они оба влюбились в свою же фальшивку.