С приветом по планетам

Душевая кабина на корабле Нацу была тесной — литой пластик, матовые стенки, едва заметный люминесцентный свет под потолком. Вода лилась сверху не сплошным потоком, а редкими тяжёлыми каплями — экономия ресурсов, давление снижали всегда, когда корабль находился в крейсерском режиме. Но сегодня он не стал жаловаться. Просто стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как влага стекает по морде, по шее, по плечам, смывая слизь, пот и чужую кровь. Или кетчуп, какая разница. Белая шерсть потемнела от воды, прилипла к телу, обозначив каждый мускул. Нацу был не крупным. Он был поджарый, жилистый, с узкими бёдрами и широкими плечами. Грудь покрыта короткой шерсткой с густой полоской от пупка ключице. Хвост мокрой верёвкой свисал между лопаток, изредка дёргался — от удовольствия или от напряжения, он и сам не понял. Он провёл ладонями по лицу, помассировал веки. Подушечки пальцев — мягкие, розоватые, с едва заметными когтями, которые он всегда подтачивал, чтобы не цеплялись за перчатки. Кончики ушей — острые треугольники с кисточками — вздрагивали каждый раз, когда капля падала особенно громко. Он чувствовал себя почти нормально. Почти чистым. Внезапно в голове щёлкнуло — сигнал, которым Векс всегда предварял важные сообщения. Нацу не открыл глаза, только уши развернул в сторону динамика. — Нацу, — сказал ИИ. Голос ровный, металлический, без эмоций. — У меня данные с камер наблюдения за зоной коллапса. Ты должен это увидеть. — Покажи на планшете, я потом посмотрю. Моюсь сейчас. — Нет, ты посмотри сейчас. Паладин жив. Нацу замер. Рука застыла на полпути к мыльнице. Вода продолжала капать — на макушку, на нос, в открытые глаза. Он моргнул, но не сдвинулся с места. — Что значит «жив»? — То и значит. После того как планета схлопнулась, белое полотно усеяно пикселями флоата — стандартная картина. Но на одном из снимков, сделанных дроном перед самым отлётом, я обнаружил аномалию. Увеличил. Проанализировал тепловой след. Это он. Сидит на обломке платформы — куске пола из того самого зала, где вы сражались с Королём-Тлёй. Живой. Дышит. Шевелится. Нацу медленно выключил воду. Шум стих. В тишине стало слышно, как гудит где-то внизу пресс — перерабатывает очередной амулет в энергию. — Почему он не погиб? Мир уничтожен. Все должны были — того… превратиться в пиксели. — Не все, — ответил Векс. — Только второстепенные персонажи. Неважные. Фоновые. Торговцы, дети, хозяйка дома — да, они исчезли. Их код не рассчитан на автономное существование вне игрового контекста. Но главный герой — другое дело. Паладин — ключевая фигура этого мира. Он — носитель сюжета. Даже когда мир схлопывается, такие персонажи могут удерживать свою форму. — Ты это из наблюдений решил? — Именно так. Нацу прислонился лбом к холодной пластиковой стенке. Шерсть на загривке медленно встала дыбом — не от холода. От того, что внутри начало тянуть. Не сердце, но что-то ниже, в животе, где живёт страх и одиночество. — И что он там делает? Просто сидит? — Сидит. Смотрит перед собой. Иногда шевелит губами. Возможно, молится. Или просто разговаривает сам с собой. Тепловой фон стабильный. Он не ранен — по крайней мере, смертельно. — А Тля? — Нет данных. Нацу выпрямился. Схватил полотенце — жёсткое, серое, пахнущее озоном — и начал яростно вытирать морду, уши, шею. Движения резкие, злые. Хвост распушился, заметался по кабине. — Какого хрена он живой? Я думал… я думал, все сдохнут. — Ты хотел, чтобы он сдох? — Я хотел, чтобы мир закрылся. Чтобы никто не мучился. А он… он теперь один. В пустоте. Бесконечной. Понимаешь? — Не совсем. Я — искусственный интеллект. У меня нет чувств. — Но у меня есть. И мне… мне не по себе. Нацу бросил полотенце на пол. Вышел из душевой, прошлёпал мокрыми лапами в рубку. Плюхнулся в кресло. На голое тело — не до одежды. Хвост обвил подлокотник, кончик нервно подрагивал. На экране — изображение с дрона. Белое полотно. Фиолетовые пиксели кружатся, как снег. И посреди всего этого — крошечная фигурка. Паладин. Сидит на плите, поджав колени к груди, плащ из живых цветов погас, висит серыми тряпками. Голова опущена. Уши торчат в стороны — безжизненно, как у чучела. Нацу смотрел. Молчал. Потом закрыл глаза. Он представил себя на месте Паладина. Пустота. Белое — сверху, снизу, со всех сторон. Ни звука. Ни запаха. Только холодная плита под задницей и небо, которое не небо, а просто… отсутствие всего. И ты сидишь. И думаешь. И не можешь даже умереть, потому что ты — главный герой. Важный. Нужный. Система не даёт тебе исчезнуть, потому что без тебя сюжет не дописан. А ты уже не нужен. Мира нет. Сюжета нет. Только ты и пустота. Ему стало холодно. Не телом, потому что шерсть почти высохла, в рубке тёплый воздух. Холодно стало там, где у людей душа. А у него — пустота. Он знал эту пустоту. Он жил с ней двадцать два года. Потом гибель мира, Красное небо. Беготня в подвале. Корабль, который он нашёл случайно, потому что упал в щель, потому что судьба решила подшутить. Он не главный герой. Его бы разнесло на пиксели вместе с торговцами и детьми, с армией и гражданскими. Не выжил бы. Ни секунды. Но чужой корабль как-то сработал. Защитил. Вытащил. Обманул смерть. А Паладину не повезло. Он не провалился в подвал. Не нашёл корабль. Он просто победил — и остался один. — Векс, — сказал Нацу, не открывая глаз. — Поворачивай назад. Тишина. Секунда. Две. — Курс обратно? Ты хочешь вернуться в зону коллапса? — Да. — Зачем? Там ничего нет. Только пустота и пиксели. И он. — Я знаю. — Нацу открыл глаза. Посмотрел на экран. На маленькую фигурку. — Я хочу его подобрать. Поговорить. Раз уж он жив, я не могу его там бросить. — Не можешь? — Не могу. Я… я же бросил его там. Думал, он умрёт. А он не умер. Он сидит и ждёт. Чего? Не знаю. Но ждёт. Я должен… — Ты должен? Или тебе страшно? Нацу дёрнул хвостом. Сильно, так что кончик хлестнул по подлокотнику. — Мне не страшно. — Ты врёшь. Я анализирую частоту пульса, потливость подушечек лап, напряжение хвоста. Тебе страшно. Но не за него. За себя. — Заткнись. — Ты представляешь его там одного и проецируешь на него себя. Потому что сам боишься оказаться в такой же пустоте. Один. Без цели. Без мира. Без… семьи, которой у тебя никогда не было? Нацу резко поднялся. Встал посреди рубки, голый, мокрый, с горящими жёлтыми глазами. Шерсть на загривке стояла дыбом, усы дрожали. — Я сказал — заткнись. — Голос низкий, хриплый. — Ты — железка. Ты не знаешь, что такое одиночество. — Знаю, — спокойно ответил Векс. — Я — искусственный интеллект. Я был один на этом корабле две тысячи лет, пока ты не упал в подвал. Нацу замолчал. Сел обратно в кресло. Хвост обвил ногу. — Ладно. Проехали. Курс назад. — Принято. Разворот через три минуты. В зону коллапса войдём через сорок минут. — И не надо сразу подлетать. Остановись на безопасном расстоянии. Я сам выйду. Или… — Или? — Или выведи на экран канал связи. Громкую связь. Я сначала поговорю с ним. С расстояния. — Зачем? — Потому что я не знаю, как он отреагирует. Я дал ему пистолет. Я соврал. Я сказал, что это исцеление. Он поверил. А теперь его мир взорвался, и он сидит в пустоте. Ты думаешь, он обрадуется меня видеть? — Не знаю. Но я бы не обрадовался. Нацу усмехнулся. Криво, без веселья. — Вот и я о том же. Хвост замер. На экране маленькая фигурка Паладина по-прежнему сидела на плите и, казалось, смотрела прямо в объектив дрона. — Векс, — спросил Нацу тихо. — А те дети… ну, которые на танке. он ведь тоже взорвался, когда герои победили? Они все погибли? Или как он? — Не знаю. Я не отслеживал. — Не надо. — Нацу скривился, как от зубной боли. — Та свора детей на танке… Нет. Не надо. Я не хочу знать. Если они живы — лучше. Если нет — тоже лучше. Для меня. — Почему? — Потому что если они выжили — как Паладин, — значит, они тоже сидят где-то в пустоте. И я ничего не могу с этим сделать. А если не выжили — значит, я просто трус, который сбежал. — Ты не трус. Ты выжил. — Это одно и то же. Нацу нажал кнопку. В рубке загорелся индикатор связи — громкая линия, направленная в сторону зоны коллапса. Он подвинул микрофон поближе, откашлялся. — Эй! Паладин. Ты меня слышишь? Тишина. Из динамика — только белый шум пустоты. Ни эха, ни помех. — Это Нацу. Нацуми. Тот, кто дал тебе писто…пестик. Я… я вижу тебя. Я вернулся. Я сейчас подлечу. Ты слышишь? Пауза. Длинная, тянущаяся. Потом — сквозь треск и шипение — голос. Тихий, уставший, но узнаваемый. — Ты обещал исцеление. Ты сказал — уснёт. А он умер. И мир умер. Я убил его. Я всё убил. — Я знаю. — Нацу закрыл глаза. Голос дрогнул, но он взял себя в руки. — Я соврал. Про кетчуп, про сон. Я просто хотел, чтобы ты его застрелил. — Зачем? — Потому что этот мир был абсурдным. Грибы, жуки, гниль, вечные циклы. Твой обет — не убивать. Три цикла ты мучился. Я просто… я не стерпел. Цветочки твои, лепестки… Всё это бессмысленно. Я вырубил систему. — Систему?.. — Неважно. — Нацу открыл глаза. Посмотрел на экран. Паладин поднял голову, и даже через низкое разрешение дрона было видно, как блестят его золотые глаза. — Я подберу тебя. Поговорим. А потом решим, что делать. Хорошо? Паладин молчал. Потом кивнул — один раз, медленно. — Хорошо. Нацу выключил микрофон. Откинулся в кресле. Хвост медленно, очень медленно начал распускаться. — Векс. — Слушаю. — Готовь трап. — Принято. Но, Нацу… — ИИ замолчал на секунду. — Ты уверен? Он может ударить тебя. Или проклясть. Или… — Не ударит. Он Паладин. Он не умеет убивать. — А ты умеешь. — Значит, квиты. Нацу встал и пошёл к выходу из рубки. Голый, мокрый, с распущенным хвостом. Схватил плащ, накинул на себя целиком, надел обувь. В спину ему гудел пресс, перемалывая очередной артефакт в энергию. А впереди, в черноте космоса, ждала белая пустота и одинокая фигура на плите. Трап выдвинулся с мягким шипением. Металлические ступени ушли вниз, в белую пустоту. Ни ветра. Ни звука. Только гул двигателей за спиной и холод. Нацу стоял на пороге. Маска на лице — руны тускло мерцали. Хвост прижат к ноге. Ладони сжаты в кулаки. Он сделал шаг. Второй. Подошвы коснулись платформы — холодный камень, гладкий, без единой трещины. Подушечки лап скользнули. Он пошёл быстрее. Паладин сидел в центре. Колени поджаты к груди. Плащ из живых цветов превратился в серое тряпьё, висело пыльными складками. Голова опущена. Уши — длинные, острые, с мягкими кисточками на концах, похожие на молодые листья папоротника, — торчали безжизненно, бледно-зелёные прожилки на внутренней стороне почти не пульсировали. Шерсть на морде серая, но очень короткая, почти плюшевая, щёки округлые, нос маленький, розовый, треугольником. Из-под капюшона выбивались пряди — не шерсть, а тонкие, как шелк, светло-русые волосы, спутанные, в пыли флоата. Ему на вид — едва за двадцать. Молодой. Почти мальчишка. Нацу остановился в двух шагах. Медленно снял маску. Металл отлепился от морды, потянул за собой несколько слипшихся волосков. Он держал маску в левой руке, у бедра. Правую оставил свободной. — Э... эй? Паладин поднял голову. Глаза красные, опухшие. Золотые радужки потускнели, зрачки расширены. На морде — разводы от слёз, смешанные с пылью. — ...Ты. Голос сухой, сломанный. Слова выходили с хрипом, будто он не говорил несколько дней. — Да, я. Я знаю. Паладин вскочил. Быстро, как пружина. Кулак метнулся к лицу Нацу — не сильно, по-мальчишески, с размаху. Шлепок пришёлся в щёку. Ладонь горячая, чуть влажная, пальцы тонкие, костлявые. Нацу дёрнул головой, прижал лапу к месту удара. Усы задрожали. В глазах — искреннее удивление. — ТЫ! — Паладин замахнулся снова, но не ударил. Рука повисла. — И... ИДИ... — Он махнул в сторону пустоты. — НАХУЙ! Голос сорвался. На последнем слоге — хрип, всхлип. Уши-листья прижались к голове, кончики кисточек затряслись. Нацу опустил руку от щеки. Постоял. Потом сказал спокойно, как сквозь зубы: — Полегчало? — НЕТ! — Паладин отступил на шаг, споткнулся о край платформы, чуть не упал. Взмахнул руками, восстановил равновесие. — Ты... ТЫ! Как ты вообще... Зачем ты вернулся?! — Забрать тебя. — Забрать? — Паладин рассмеялся — сухо, безрадостно, с ноткой истерики. — Ты разрушил мой мир! Ты дал мне оружие, сказал, что оно исцеляет! Я поверил! Я взял его, пришёл в логово, выстрелил... Я убил его, Нацуми! Я убил Короля-Тлю, я нарушил обет, я убил свой мир своими руками! А теперь ты приходишь и говоришь «забрать»? — Да. — НАХУЙ ТАКОЕ ЗАБРАНИЕ?! Паладин развернулся, закрыл лицо руками. Плечи тряслись. Из-под ладоней — сдавленные звуки, похожие на звериный скулёж. Нацу ждал. Стоял, переминаясь с лапы на лапу. Хвост нервно дёргался, бил по голени. — Ты закончил? — НЕТ! — Паладин резко обернулся. Глаза мокрые, красные, но в них уже не только боль — злость, настоящая, живая. — Ты понимаешь, что ты сделал?! У меня был обет! Священный обет! Я поклялся перед Древом, перед цветами, перед всеми, кого любил! «Не убивать, не причинять смертельного вреда, исцелять даже врага»! А теперь? Теперь я — убийца! Я — тот, кто принёс смерть! Я хуже гнили! — Паладин... — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! — Он топнул ногой. Каменная плита под подошвой не шелохнулась. — Это звание — оно означало что-то! А теперь... Теперь я просто... Я просто никто! Голос сорвался. Он утёрся рукавом — серая ткань тут же намокла. Уши обвисли, кончики кисточек коснулись плеч. Нацу вздохнул. Положил маску на камень. Сел. Хвост вытянул по платформе. — Ладно. Послушай. Я... Я просто взбесился. И хотел... — Он замолчал, почесал за ухом. — Я не привык оправдываться. Просто пойми: если бы ты сделал это сам, спустя столько циклов... итог был бы такой же. И тебе было бы куда больнее. — Почему я должен тебе верить? — ...Не должен. Нацу взял маску, повертел в руках. Руны мигнули, отражая свет корабельных огней. — Но ты будешь сидеть тут вечность. Или пока кто-то другой не придёт. Что очень маловероятно. Наверное. Тишина. Белая пустота давила со всех сторон. Ни эха. Ни шороха. Только собственное дыхание и редкие удары сердца. Паладин смотрел перед собой. Глаза потухли. — Хорошая концовка — это плохо, — сказал Нацу. — Так работает ваша вселенная. Или наша. Я не знаю, какая разница. — Что значит «хорошая концовка»? Что значит «работает»? — Паладин повернул голову, и в его взгляде мелькнуло что-то новое. Отчаянное желание понять. — Ты говоришь так, будто мир — это... — Игра, — закончил Нацу. — Да. Твой мир — игра. Ты — персонаж. Герой. Твоя задача — победить злодея. Когда ты побеждаешь — игра заканчивается. Мир уничтожается. Пизда. Паладин покачал головой. — Этого не может быть. — Может. Я видел это. Не раз.. — Запнулся. — То есть один раз уже, и вот второй. Я путешествую по мирам, которые уже умерли или скоро умрут. Я забираю то, что можно продать или переработать. Я не вмешиваюсь. Обычно. Но в твоём мире... я не стерпел. Цветочки твои, хуёчки, лепестки, обет. Вечные страдания. Это бессмысленно. — Для тебя бессмысленно. Для меня это была жизнь. — Знаю. Прости. Нацу не ожидал, что скажет это слово. Оно вырвалось само. Он скривился, будто проглотил что-то кислое. Паладин молчал. Долго. Потом спросил: — А другие миры? Ты говорил, видел их. Они тоже... игры? — Все. Каждый мир — отдельная игра. Свои правила, свои персонажи. И все они заканчиваются одинаково — победой героя. — И ты не можешь это остановить? — Я даже не хочу. — Нацу посмотрел на свои ладони. Подушечки розовые, мягкие. — Я просто выживаю. Паладин шмыгнул носом. Утёрся рукавом. Потом сказал: — Одно условие. — Ну? — Обними меня. Нацу замер. Рука с маской застыла в воздухе. Хвост дёрнулся — раз, другой. Глаза расширились. — Что? — Меня никто не обнимал, — сказал Паладин. Голос твёрже, но всё ещё с дрожью. — Понимаешь? Никто. Я был героем. Ко мне приходили за исцелением, за защитой, за советом. Но никто... никто никогда не подходил просто так. Не обнимал. Не говорил «всё будет хорошо». Потому что я — Паладин. Я должен быть сильным. Я должен нести бремя. А если я плачу или хочу тепла — значит, я слабый. Значит, я не справляюсь. Он замолчал. Глотнул воздуха — жадно, будто задыхался. — И сейчас, когда всё кончилось... Когда моего мира нет, Древа нет, Тли нет, обета нет... Я хочу один раз. Один блядский раз! Чтобы меня просто обняли. — Он посмотрел на Нацу. Глаза мокрые, но не плачет. Держится. — Блять, тебе это так сложно сделать? Я слишком много прошу? Хотя бы это? В ухе Нацу щёлкнул Векс. «Я тоже потерял нить логики», — сказал ИИ. Тихо, только для Нацу. Паладин опустил голову. Уши-листья прижались к макушке, завяли. — Меня никто не обнимал, — повторил он. Почти шёпотом. — Никогда. Нацу смотрел на него. На молодое лицо, на седую плюшевую шерсть, на слипшиеся волосы. На уши-листья, которые дрожали, как осиновые листья на ветру. Чужой. Глупый. Сломленный обетом и правдой, которую он не просил знать. И в груди Нацу что-то ёкнуло. Что-то, что он прятал глубоко. — Пф, — сказал он хрипло. — Привыкай. Меня тоже. И тут же закусил губу. Зачем проговорился? Твою мать. Лучше бы промолчал... бля. — Ты?... Он положил маску на камень. Подвинулся блище. Протянул руки — неуклюже, словно впервые. Обхватил Паладина за плечи. Тот был тёплым. Жёсткие плечи, острые лопатки под серой тканью плаща, худые руки, которые мгновенно обвили спину Нацу, вцепились в шерсть. Паладин уткнулся носом в плечо. Уши-листья коснулись шеи Нацу, мягкие, чуть влажные от росы — или от слёз. — Не отпускай, — прошептал он. Голос мокрый, нос заложен. — Не отпускаю, — ответил Нацу. Пахло от Паладина лесом, мокрой землёй, чем-то горьковатым, как полынь. Плащ шуршал — мёртвые лепестки осыпались серой трухой. Тепло. Просто тепло. Нацу закрыл глаза. Хвост медленно обвил ногу Паладина, прижал к себе. Тот вздрогнул, но не отдёрнулся. — Спасибо, — сказал Паладин. — За что? — Что вернулся. — Не за что. — Иди ты нахуй. — Справедливо. Они сидели. Секунду. Десять. Тридцать. Платформа под ними не шевелилась. Белая пустота не сжималась и не расширялась. Потом Паладин отстранился. Посмотрел Нацу в глаза. Золотые радужки уже не тусклые — в них что-то зажглось. Не надежда. Что-то другое. Упрямство. — Пошли уже, блять, в твой корабль. — Пошли, — хмыкнул Нацу. — Не знал что ты любишь материться. — С этого дня! Нацу поднялся. Подал руку. Паладин взял — ладонь горячая, пальцы тонкие, костлявые. Встал. Пошатнулся — ноги затекли от долгого сидения. Нацу придержал за локоть. Они пошли к трапу. Медленно. Платформа под ногами скользила, но они держались. Рука Паладина не отпускала локоть Нацу. Пальцы вцепились мёртвой хваткой. Нацу не вырывался. Он даже не заметил, что сам сжал его плечо так же сильно. — Пидорас, — сказал Паладин, когда они поднимались по ступеням. Голос уже не дрожал. — Справедливо, — ответил Нацу. Векс сказал в наушник, когда двери закрылись за их спинами: «Это нелогично. Вы оба ненавидите друг друга. Пару минут назад он ударил вас. Теперь вы идёте, обнявшись, и никто не собирается размыкать руки. Я не понимаю биологической природы такого поведения. Это какой-то гормональный дисбаланс». Нацу не ответил. Только усмехнулся под нос. Руку с плеча Паладина так и не убрал. Корабль внутри оказался матовым. Не серым — тускло-угольным, без бликов, будто стены впитывали свет. Пахло озоном, горячим металлом и чем-то сладковатым — остатки переработки в трюме. Нацу шёл первым. Паладин — за ним. Глаза расширенные, уши-листья торчат в разные стороны, ловят каждый звук. Они миновали шлюзовую камеру. Стены здесь уже не голые — обшивка из рифлёного пластика, стыки проварены грубо, но надёжно. Под ногами — решётчатый настил, под ним — пульсирующие зелёные трубки. Паладин наступил на одну, отдёрнул ногу. — Не бойся, не укусит, — сказал Нацу, не оборачиваясь. — Я не боюсь. Я... не знаю, что это. — Корабль. Мой дом. Точнее, моя нора. Коридор расширился. Метров пять в ширину, четыре в высоту. Идти по нему — как по улице маленького города. Стены слева и справа изрезаны дверными проёмами. Без дверей — просто арки, затянутые плёнкой, как в деревне. Только плёнка здесь не из спор, а из прозрачного пластика, пропускающего свет. Паладин заглянул в одну арку. Там — каюта. Койка, встроенная в стену, пристёгнутые ремни. Стол, заваленный бумагами — странными, с непонятными символами. На полу — мятая одежда. Пахнет потом и жареным. — Здесь кто-то живёт? — спросил он. — Здесь я живу. Или спал иногда. Четыре каюты экипажа. Все одинаковые. Типовые. — А где остальные? — Нет остальных. Только я. И Векс. — Векс? — Искусственный интеллект. Тот, кто говорит со мной в ухе. Он везде. В стенах, в потолке, в полу. Паладин поднял голову. Потолок — сетка из мелких ячеек, за ней мерцают огоньки. Тысячи. Десятки тысяч. Они пульсируют в такт с трубками под ногами. — Как сердце, — сказал он тихо. — Ага. Только бездушное. Они пошли дальше. Коридор не кончался — уходил вперёд, теряясь в полумраке. Справа — ещё одна арка, за ней — помещение побольше. Паладин замедлил шаг, заглянул. Комната отдыха. Стены здесь обшиты деревом. Настоящим, с сучками и текстурой. Пол — тёмный ламинат, тёплый под босыми ступнями. Посередине — огромный диван. Кожаный, чёрный, продавленный посередине. Перед ним — стол, низкий, стеклянный, на нём чашки и пульт. Напротив — плазма. Большая, во всю стену. Внизу — проигрыватель дисков. Рядом — стопки. Тонны. Диски в коробках, диски без коробок, диски в самодельных конвертах из бумаги. У стены — вешалка. Металлическая, на колёсиках. На ней висят три плаща — разных фасонов, из разной ткани. Рядом — обувь на полке. Сапоги, ботинки, какие-то странные туфли с пряжками. Паладин замер на пороге. Глаза бегали от дивана к плазме, от плазмы к дискам, от дисков к плащам. — Что... что это? — Гостиная. — Нацу вошёл, плюхнулся на диван. Диван всхлипнул пружинами. — Тут я отдыхаю. Или валяюсь, когда нечем заняться. — А это? — Паладин указал на плазму. — Телевизор. Не работает. Но диски можно смотреть. Картинки. Движущиеся. Из миров, где я был. — Ты приносишь с собой куски других миров? — Не куски. Вещи. Мебель там, технику. Кое-что перерабатываю в энергию. Кое-что оставляю — для уюта. Паладин провёл пальцем по спинке дивана. Кожа прохладная, гладкая. Он никогда не трогал такую. — Откуда это? — Из мира с вечным дождём. Дождь шёл шесть дней из семи. Люди строили подземные города. А наверху — только склады с мебелью. Никто не забирал. А я забирал. — А диски? — Из мира, где музыка была вместо магии. Там колдуны не жезлами махали, а пластинки крутили. Я нашёл склад. Тысячи дисков. Векс сказал: «Бери, пригодится». Я взял. Паладин подошёл к стопке. Взял верхний диск. Прозрачный, с радужными разводами. На обложке — чужое лицо, не человек, не зверь, нечто среднее. — Я не понимаю, — сказал он. — Зачем тебе всё это? — Чтобы не сойти с ума. — Нацу откинулся на диван, заложил руки за голову. Хвост свесился на пол. — Путешествовать по мёртвым мирам — занятие тоскливое. Вещи напоминают, что где-то ещё есть жизнь. Была. Или будет. — А это? — Паладин указал на вешалку. — Плащи. Из мира ветров. Там постоянно дует ураган. Люди носят тяжёлые ткани, чтобы не сдуло. Я взял три штуки. Тёплые, удобные. Можешь один забрать. Серый тебе пойдёт. Паладин снял свой мёртвый плащ с лепестками. Осторожно, будто раздевая покойника. Повесил на свободный крючок. Взял серый — плотный, шершавый, с капюшоном. Накинул на плечи. Тяжелее, чем кажется. Но тепло. — Спасибо. — Не за что. Нацу встал с дивана. Прошёл к дальнему концу комнаты. Там — ещё один коридор. Уже, с низким потолком. — Здесь каюты. Четыре типовые — я тебе показывал. И четыре технические. — Технические? — Для обеспечения. В одной — пресс. Куда я кидаю артефакты и лут. Перерабатывает в энергию. В другой — дроны хранятся и заряжаются. В третьей — склад. Ящики, коробки, всякое барахло. В четвёртой — кухня. Если это можно назвать кухней. Паладин заглянул в проход. Узко. Стен нет — одни трубы и провода. — И всё это... летает? — Летает. Двести метров в длину, сто в ширину. Матовый, угловатый, страшный снаружи. Векс говорит, что старый, но живучий. Как я. — А где... где он управляется? Где ты сидишь, когда ведёшь его? — В рубке. Пойдём, покажу. Они пошли обратно по коридору. На этот раз Нацу свернул в другую арку — мимо комнаты отдыха, мимо спален. В конце коридора — гермодверь. Тяжёлая, со штурвалом. Нацу дёрнул за рычаг, дверь открылась с шипением. Рубка. Панорамное окно. Во всю переднюю стену. Угловатое, из сегментов — каждый под своим наклоном. Сейчас за ним чернота космоса и редкие звёзды. Внизу, далеко, белое пятно — остатки уничтоженного мира. Нацу подошёл к креслу. Одному. Посередине. Вокруг — панели, экраны, джойстики. Ничего лишнего. Всё под рукой. — Вот моё место, — сказал он. — Здесь я решаю, куда лететь. Здесь я... Он запнулся. Потому что Паладин не слушал. Паладин стоял у окна, прижав ладони к прохладному стеклу. Уши-листья расправились, впитывали свет далёких звёзд. — Там, — сказал он тихо. — Была моя планета. Там был лес, грибы, озеро. Там было Древо. И я. — Было, — ответил Нацу. — Теперь нет. Они молчали. В тишине рубки Векс сказал из динамиков: — Курс проложен. Следующий мир — через четырнадцать часов. Рекомендуется отдых. Нацу кивнул. Не ответил. Просто положил руку на плечо Паладина — легонько, почти невесомо. — Пойдём. Я покажу тебе каюту. Отдохнёшь. — Я не хочу отдыхать. Я хочу... — Что? — Не знаю. Паладин отошёл от окна. Посмотрел на Нацу. В золотых глазах — растерянность. Детская, беспомощная. Только что он был героем, сражался, исцелял, верил. А теперь он... беженец на чужом корабле, среди чужих вещей, собранных из мёртвых миров. — Ты привыкнешь, — сказал Нацу. — Ты обещаешь? — Нет. Я вру. Ты это уже знаешь. Паладин усмехнулся. Криво, но впервые без горечи. — Пойдём, — сказал он. — Покажешь мне эту каюту. В каюте было темно и тихо. Паладин забрался на койку с ногами, поджал колени к груди. Плащ серый, новый, висел на крючке у входа, но он не снял его. Накинул поверх плеч свой, укрылся, как одеялом. Напротив, у стены, стояла ещё одна койка. Нацу лежал на ней, раскинувшись звездой, хвост свесился на пол, кончик едва касался холодного пластика. Глаза закрыты. Уши не двигаются. Они не разговаривали. Сначала Паладин хотел спросить. О корабле, о звёздах, о том белом поле, которое осталось от его мира. Но Нацу отвернулся к стене, и вопросы застряли в горле. Через десять минут дыхание соседа стало ровным. Паладин посидел ещё, покусывая губу. Потом лёг. Уши-листья поджались, спрятались в волосы. Подушка пахла чужим потом, озоном и чем-то сладким, от чего кружилась голова. Он закрыл глаза. Тишина. Ни ветра. Ни треска гнилых стволов. Ни отдалённого рыка. Только низкий, едва уловимый гул двигателей. Он вибрировал в полу, в стенах, в подушке. Убаюкивал. Сон пришёл не сразу. Но пришёл. Дальше — пустота.

***

Звук ворвался в голову, как нож. Резкий, пульсирующий, металлический. Нацу дёрнулся, ударился локтем о стену, выругался сквозь зубы. Лапа метнулась к тумбочке, нашарила планшет. Кнопка. Тишина. Будильник. В наушнике щёлкнуло. — Прибыли. Неизвестная планета в двух минутах лёта. Атмосфера пригодная. Сканирование не завершено. Нацу сел, спустил ноги с койки. Хвост замер, потом медленно поднялся. В углу, на другой койке, Паладин спал. Свернувшись калачиком, уши спрятаны, лицо бледное, ресницы дрожат. Снилось что-то плохое. Нацу потянулся, хрустнул шеей. Встал. За его спиной хлопнула дверь. Он не успел обернуться. — ЧТО ЭТО БЫЛО?! — Паладин вылетел в коридор, врезался плечом в косяк, развернулся, задел хвостом вешалку с плащами, она закачалась, загремела крючками. Глаза дикие, уши прижаты, дышит часто, хрипло. — МЫ УМИРАЕМ?! ЗВУК! ЭТОТ ЗВУК! ОН… ОН ВСЁ РАЗРУШИТ?! — Будильник, — спокойно сказал Нацу. — Часы. Которые будят. — ЧАСЫ УБИВАЮТ? — Нет, часы будят. Это разные вещи. Паладин замер. Посмотрел на дверь своей каюты. На дверь каюты Нацу. На потолок. На пол. Выдохнул. Громко, с присвистом. — Я… Я подумал, что это гниль. Или… или боги снова испытывают. Я не знаю. — Дыши, — сказал Нацу. — И пошли. Он развернулся и пошёл к рубке. Паладин — следом. Плащ волочится по полу, хвост поджат, уши всё ещё прижаты, но глаза уже не бешеные. Просто испуганные. Рубка встретила их панорамным окном. За ним — планета. Не такая, как мир Паладина. Не грибная, не зелёная, не парящая в облаках. Тёмная. Атмосфера сгущалась фиолетово-серым, где-то внизу мерцали редкие огни — или отражения, или что-то живое. Облаков почти нет. Только дымка, которая переливалась на границе света и тьмы. Нацу сел в кресло, пробежал пальцами по панели. Экран высветил данные: температура, давление, состав воздуха. Кислород есть. Можно дышать. Остальное — неизвестно. Векс заговорил первым. — Предварительный анализ: мир с единственным континентом. Две трети поверхности покрыто водой. Остальное — суша. — Днём там светло? — спросил Паладин, подходя к окну. — Сейчас ночь, — ответил Нацу. — Или то, что они здесь называют ночью. Атмосфера плотная, свет звезд не пробивает. Будет темно всегда. — Как там жить? — Кто-то живёт. Дышит. Значит, есть жизнь. Нацу откинулся в кресле. Посмотрел на планету. Тёмную. Молчаливую. Огни внизу мигнули — один, второй, третий. Может, города. Может, вулканы. Может, глаза огромных тварей, которые смотрят в небо. — Что там может быть? — спросил Паладин. — Всё, — ответил Нацу. — Абсолютно всё. Хорошее. Плохое. Мир, где герои дружат со злодеями. Мир, где никто не сражается. Мир, где все уже умерли. Или ещё не родились. Я не знаю. И не хочу гадать. Узнаем, когда спустимся. — Мы спускаемся? — Мы уже спускаемся. Корабль дрогнул. Толчок — двигатели перешли в режим посадки. Панорамное окно начало затягиваться пеленой — атмосфера, плотная, влажная, налипала на броню. Огни внизу становились крупнее. Ближе. Страшнее. Нацу резко развернулся в кресле, вскочил, схватил Паладина за плечи. Пальцы впились в ткань плаща. Глаза — жёлтые, вертикальные зрачки сузились в щёлки. — Слушай сюда. Инструктаж. Запомни раз и навсегда. Паладин моргнул. Уши дёрнулись. — Никогда, — сказал Нацу, чеканя каждое слово. — Сука. Никогда. Не говори. Никому. Что они в игре. — В какой игре? — В любой. Не говори слово «игра». Не говори «уровень», «босс», «респавн», «сохранение», «квест», «прокачка». Не говори, что их мир — это набор кода. Не объясняй, почему небо краснеет, когда герой побеждает. Не смейся над их обетами и законами физики. Не упоминай разработчиков. Не рассуждал вслух о механиках. — Я… я не понимаю, о чём ты. — Тем лучше. Запомни главное: ты — путник из другого мира. Я — тоже. Мы пришли издалека, торгуем, обмениваемся, иногда помогаем. Мы не знаем, как устроен их мир. Мы не знаем, почему небо красное. Мы не знаем, что такое «игра». Если тебя спросят — пожимай плечами и говори «боги». Паладин хотел спросить, но Нацу тряхнул его за плечи. — Если ты сломаешь четвёртую стену — нам пизда. Мне. Тебе. Кораблю. Всем. — Что такое четвёртая стена? Нацу отпустил его. Отвернулся. Потянулся к панели, набрал команду. Экран мигнул, высветил текст. Векс заговорил из динамиков — спокойно, размеренно, будто читал лекцию. — Четвёртая стена — это метафорическая граница между вымышленным миром и реальностью. В контексте игровых вселенных — барьер, отделяющий персонажей от знания о том, что они являются частью повествования. Если персонаж осознаёт свою природу — например, понимает, что он герой видеоигры, — четвёртая стена разрушается. Это приводит к непредсказуемым последствиям. Система может воспринять такое знание как сбой и инициировать аварийный поиск багов. В вашем случае — смерть всех, кто находится в зоне поражения, включая корабль. Паладин смотрел на экран, потом на Векса, потом на Нацу. Губы шевелились, повторяя про себя незнакомые слова. — Поэтому я говорю — молчи, — сказал Нацу. — Даже если тебе покажется, что кто-то догадался. Даже если тебе покажется, что они сами знают. Не подтверждай. Не отрицай. Уходи от ответа. — А если я случайно? — Тогда представь, что ты в логове Тли, у тебя нет оружия, а он уже занёс коготь. И вся надежда — не дышать. Паладин сглотнул. Кивнул. Векс добавил: — Стоит отметить, что в предыдущем мире — мире Паладина — Нацу неоднократно нарушал это правило. Например, фраза «ты прошёл игру» сказанная после выстрела, могла спровоцировать немедленный коллапс. По чистой случайности этого не произошло. Возможно, из-за того, что Паладин не понял значения слова «игра». Но в следующий раз удача может отвернуться. Нацу дёрнул хвостом. — Векс, не надо было говорить. — Ты спросил — я ответил. — Я не спрашивал. Я огрызался. — Похоже на обычный разговор. Нацу махнул рукой, повернулся к окну. Планета уже заполнила весь обзор. Огни превратились в линии — города, дороги, что-то огромное, расплывчатое, тёмное. Атмосфера за бортом гудела, переходя в свист. Корабль вошёл в плотные слои. — Приготовиться к посадке, — сказал Века Корабль сел на грунт. Толчок — металл всхлипнул, амортизаторы сжались, потом расправились. Нацу дёрнул тумблеры, заглушил двигатели. Тишина. Только ветер снаружи — низкий, тягучий, будто кто-то пел в пустую трубу. Он подошёл к окну. Рядом — Паладин. Уши листьями, глаза широкие. За бронированным стеклом — ночь. И трасса. Просто трасса — тёмная полоса асфальта с жёлтой разметкой, которая уходила в никуда. Ни фонарей. Ни машин. Ни домов. Только ветер гнал по дороге сухие листья, которых здесь не могло быть. И здание. Одно. Притулившееся на краю трассы. Одноэтажное, приземистое, с плоской крышей. Стены из тёмного кирпича, кое-где штукатурка облезла, видны жёлтые проплешины. Над входом — вывеска. Буквы когда-то были красными, теперь облупились до ржавчины. Нацу прищурился, прочитал. — Пиццерия, — сказал он. — Что? — Заведение, где готовят лепёшки с мясом и сыром. Еда. Паладин не понял. Но спросил другое: — И где тут герой? — Понятия не имею. Может, надо было к огням, а не к пустоте. Нацу накинул плащ, застегнул кобуру. Маску нацепил на ходу. Паладин хотел спросить, надо ли ему прятать лицо, но передумал. Просто поправил серый плащ на плечах, который дал Нацу. Мятый, тёплый, пахнет чужой шерстью. Они вышли через трап. В лицо ударил ветер — сухой, холодный, с запахом пыли и старого жира. Паладин поморщился. Нацу дёрнул ухом, осмотрелся. Никого. Только стены, трасса и полная, давящая тишина. — Хреновая ночь, — сказал он. Дверь пиццерии оказалась не заперта. Нажал — скрипнуло, поддалось. Внутри было темнее, чем снаружи. Пахло плесенью, дешёвым моющим средством и тем самым жиром, который чувствовался ещё на ветру. Нацу достал фонарь — короткий, тусклый, ствол ушёл в щель, луч ударил в пол. Они вошли. Большой зал. Стены украшали полосы — фиолетовые и золотые, выцветшие, местами ободранные. Вдоль них — пустые столики, пластиковые, с жёлтыми столешницами. На стульях — пыль. Толстым слоем. Здесь давно не было людей. В конце зала — сцена. Три фигуры стояли неподвижно. На фоне серого занавеса, на котором изобразили облака и звёзды — краска давно выцвела, облака казались грязными пятнами. Фигуры были похожи на зверей. Слева — фиолетовый заяц. Высокий, худой, с длинными ушами. Из пасти торчали тусклые зубы, глаза — чёрные провалы. Справа — жёлтая курица. Нагрудник с надписью, которую нельзя было разобрать. Крылья сложены за спиной, голова чуть наклонена, клюв раскрыт — в вечном крике, которого никто не слышит. В центре — медведь. Коричневый. С цилиндром и бабочкой. Лапы лежат на воображаемой гитаре. Глаза — пустые чёрные дыры, но смотрели они прямо на вошедших. — Ну и хуйня, — сказал Нацу. — Что это? — шёпотом спросил Паладин. — Местная забава. Роботы в звериной шкуре. Детей развлекают. Или развлекали. Когда здесь были дети. Паладин подошёл ближе. Луч фонаря скользнул по медведю. — Бобёр какой-то. — Не бобёр, — поправил Паладин. Уши листьями дёрнулись. — Медведь. Уши круглые. У бобров плоские. — Ты ушами определил? — А ты — нет? Нацу не ответил. Он смотрел в потолок. В углу — камера. Маленькая, чёрная линза. Она медленно поворачивалась. Налево, направо. Налево, направо. Она следила. — Паладин, — сказал Нацу тихо. — Не дёргайся. Но камера работает. — Что значит «работает»? — Значит, нас видят. Они замерли. Луч фонаря погас. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Камера продолжала вращаться. Налево. Направо. И остановилась. Посмотрела прямо на них. — Идём, — сказал Нацу. Коридор сужался. Стены здесь не украшали полосы — просто голый бетон с пятнами сырости. Под ногами — кафель, стёртый до ямок. Пластиковые столики кончились, начались металлические ящики, груды проводов, какие-то банки из-под газировки. Пахло плесенью и старыми батарейками. В конце коридора горел свет. Тусклая лампа под потолком. Дверь. Металлическая. Закрыта. Нацу толкнул. Не поддалась. — Заперто, — сказал он. — Здесь кто-то есть, — Паладин прижал ухо к холодной поверхности. — Я слышу дыхание. Нацу постучал. Костяшкой — глухо, в три удара. Ни звука внутри. Только тишина. — Эй, — позвал он. — Открой. Тишина. — Мы из службы... — он запнулся. — Электрики, бля! За дверью что-то щёлкнуло. Короткий металлический звук. Потом — голос. Испуганный, срывающийся: — ОТОЙДИТЕ ОТ ДВЕРИ! Я ВИДЕЛ ВАС НА КАМЕРАХ! ВЫ НЕ ЛЮДИ! — Мы люди, — сказал Паладин. — Ну, почти. Открывай. — НЕТ! СНАЧАЛА ДОКАЖИТЕ! — Как, блять, доказать? — Нацу схватил Паладина за шкирку, подтащил к окошку. — На, смотри. Хвост видишь? Шерсть? У аниматроников такого нет. И уши. — Он дёрнул ухом. — У твоих роботов уши из железа. У этого — живые. За дверью молчали. Потом щёлкнуло снова. Дверь открылась — Вы... вы правда не куклы? — А ты как думал? — Нацу приподнял маску, показал морду. — Оборотни? Открывай давай. На пороге стоял парень. Лет двадцать пять. Волосы рыжие, взлохмаченные. На плече — нашивка охранника. Глаза бегающие, пальцы трясутся. Он выглянул в коридор, огляделся. — Вы одни? — Мы вдвоём, — сказал Паладин. — А должен кто-то быть? — ДОЛЖНО НИКОГО НЕ БЫТЬ! — Парень почти кричал. — ВЫ С УМА СОШЛИ! В ПИЦЦЕРИИ НИКОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ В НОЧНУЮ СМЕНУ, КРОМЕ МЕНЯ! И... И ИХ! — ИХ? — переспросил Нацу. — АНИМАТРОНИКОВ! ОНИ ВСТАЮТ ПО НОЧАМ! ОНИ ДВИГАЮТСЯ! И Я ДОЛЖЕН СЛЕДИТЬ ЗА НИМИ ПО МОНИТОРАМ И ЗАКРЫВАТЬ ДВЕРИ, ЧТОБЫ ОНИ НЕ ВОРВАЛИСЬ И НЕ ЗАПИХНУЛИ МЕНЯ В ЗАПАСНОЙ КОСТЮМ, ГДЕ МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ЧАСТИ ВОЙДУТ МНЕ В ТЕЛО И ПРОНЗЯТ... — Он задохнулся. — Вы что, не знаете, в какой пиццерии работаете?! — Успокойся, — сказал Нацу. — Мы не работаем. Мы просто зашли. — ПРОСТО ЗАШЛИ?! СРЕДИ НОЧИ?! В МЁРТВУЮ ПИЦЦЕРИЮ?! ВЫ СОВСЕМ... Он не договорил. Потому что с того конца коридора, откуда они пришли, послышался звук. Тяжёлый. Металлический. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. И смех. Низкий, хриплый, записанный на старый динамик. «Хар. Хар. Хар. Хар.» Парень побледнел. — Это... это Фредди, — прошептал он. — Он идёт сюда. Он никогда не ходил сюда. Он... он всегда сидел на сцене. Или у камер. НО НИКОГДА НЕ ПРИХОДИЛ В КОРИДОР К КОМНАТЕ! В конце коридора, из темноты, медленно выступила фигура. Коричневая. С цилиндром. С гитарой, которая волочилась по полу, высекая искры. Глаза — чёрные, пустые. Улыбка нарисованная, но от неё становилось холодно под шерстью. — О НЕТ! — заорал парень. — ТАМ МИШКА ФРЕДДИ! — КТО?! — рявкнул Нацу. — МЕДВЕДЬ ЭТО! МЕДВЕДЬ, КОТОРЫЙ УБИВАЕТ ЛЮДЕЙ! И ОН ПРЯМО ТАМ! Охранник схватил Нацу за руку, дёрнул в комнату. Паладин влетел следом. Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. — Прижмитесь к стене! — парень забегал по кабинету. — Не стойте у двери! И не включайте свет! — Офис оказался тесным. Пол — чёрно-белая плитка, квадраты идеально ровные, но затоптанные, в некоторых щелях забилась пыль. Стены серые, сверху тянулась полоса — чёрная с белым, и красный контур по краю. Краска кое-где облупилась. По бокам — двери. Тяжёлые, металлические. Слева и справа. В каждой — круглое окно. За ними — темнота коридоров. Рядом с дверями — кнопки. Красные, квадратные, с потёртыми гранями. Чуть выше — белые выключатели. Нацу бросил взгляд назад. Вентиляционный канал. Решётка механическая, заляпанная ржавчиной. Рядом — ещё одна кнопка. Серая. С потолка свисали оголённые провода. Три штуки. Изоляция обгорела, кончики черные. В углах — паутина. Толстая, пыльная, висела клочьями. В центре комнаты стоял стол. Чёрный металл, царапанный, с пятнами от кофе. На нём — мониторы. Три. Старые, выпуклые, с чёрными рамками. Работал только один — центральный. На нём мелькали камеры. Рядом — вентилятор. Серый, с оборванной верёвочкой. Телефон. Домашний, бежевый, трубка болтается на проводе. Декоративная фигурка — маленький кекс в шляпе, улыбается пустым ртом. Стаканчик из-под газировки. Скомканная бумага. Под столом — колонка. Чёрная, квадратная, с дырой в корпусе. Стены украшали детские рисунки. Домики, солнышки, фиолетовый заяц и жёлтая курица. В углах рисунки пожелтели. Постер — «Празднуйте!». Буквы блестели, хотя само полотно выцвело. На столе, у правого края, стояли часы. Электронные. Красные цифры пульсировали: 02:00. Охранник дёрнул вентилятор, сдвинул его на край. Уставился в монитор. — Вас, блять, занесло сюда! — выдохнул он. — Вы хоть понимаете, где мы? ОНИ ВСЕ ВСТАЛИ! Фредди уже в коридоре, а там ещё Бонни, Чика... Они убьют нас! — А ты чего не уходишь? — спросил Паладин. — КУДА?! — Парень ткнул пальцем в камеру. — Там они! Везде! Только дверь открою — и всё! Он бросился к красным кнопкам. Левая дверь — уже закрыта. На правой кнопке мигала лампочка. — Фредди с той стороны, откуда вы пришли, — затараторил он. — В восточном коридоре. Я не могу его закрыть. У нас... у нас питания только..! Если одну открою, другая… потребление увеличится… Он не договорил. Потому что в окно правой двери кто-то посмотрел. Коричневая морда. С цилиндром. Фредди стоял по ту сторону. Смотрел прямо на них. — Он... он у окна, — прошептал Паладин. — Я вижу, — сказал Нацу. Охранник замер. Рука зависла над кнопкой. — Я не могу.. — сказал он. Там Бонни. Фиолетовый заяц. Он тоже... Фредди ударил лапой по окну. Металл прогнулся, но выдержал. — У НАС ЕСТЬ ВРЕМЯ? — спросил Нацу. — ДО ШЕСТИ УТРА! — парень кивнул на настольные часы. — 02:00 Четыре часа... Если продержимся — они отключатся. — А если нет? — НАС УБЬЮТ! Нацу подошёл к окну. Встал вплотную. Фредди не шевелился. Просто смотрел. — Ладно, — сказал Нацу. — Паладин, слева. Парень, как тебя зовут? — М… Майк. — Майк, ты за мониторами. Смотри, где остальные. Я — у правой двери. — Ты будешь держать её? — спросил Майк. — Нет, — Нацу положил ладонь на холодный металл. — Я буду ждать, пока он уйдёт сам. — А если не уйдёт? Нацу не ответил. Он смотрел в чёрные глаза медведя…

***

— Твою мать, опять! — Майк вжал красную кнопку левой двери, та с шипением опустилась в пазы. Из-за стены донёсся глухой удар — Бонни только что встретился с закрытым металлом. Парень вытер пот со лба, перевёл дух и ткнул пальцем в правую кнопку — для подстраховки. Паладин сидел на полу, привалившись спиной к стене, уши-листья обвисли, кончики кисточек касались плеч. Глаза закрыты. Он дышал часто, будто только что пробежал кросс. Рядом с ним — пустая банка из-под газировки, которую он от нечего делать катал по плитке туда-сюда. Нацу стоял у правого дверного окна. Фонарь погасил — свет привлекает внимание. Смотрел в темноту. Там кто-то был. Не Фредди. Тот ушёл через полчаса после того, как они закрылись в офисе. Ушёл недалеко — стоял в конце восточного коридора, у поворота. Улыбался. Ждал. Бонни — фиолетовый заяц — носился по западному коридору как угорелый. Забегал в подсобку, выбегал, снова шёл к двери. Чика — жёлтая курица — бродила где-то на кухне, иногда подходила к камерам и смотрела в объектив пустыми глазами. Фокси — тот, в пиратском закутке — пока не высовывался. Дёргал занавеску, выглядывал, но на территорию не лез. Нацу взглянул на часы. Красные цифры пульсировали 03:00. Ровно. Час с того момента, как они ворвались в офис. Семьдесят минут, если считать с момента посадки. Четыре часа — до рассвета. Если, конечно, здесь есть рассвет. — Майк, — позвал Нацу, не оборачиваясь. — Если продержимся до шести, всё закончится, да? — Да, — ответил охранник, не отрываясь от мониторов. Он переключал камеры быстрее, чем Нацу успевал моргать. — В шесть утра они вырубаются. Это в их программе. Ну, или типа того. Никто не знает, почему. Просто с шести до десяти — тишина. — А потом? — А потом я валю отсюда нахуй, пока они снова не встали. — То есть надо просто просидеть здесь четыре часа, и всё? Майк оторвался от экранов. Посмотрел на Нацу. Глаза красные, под глазами мешки. Он выглядел так, будто не спал неделю. — Ты не понял. Это только пятая ночь. — И? — И КОНТРАКТ У МЕНЯ НА ПЯТЬ НОЧЕЙ! — Майк ткнул пальцем в свои часы, наручные, дешёвые. — Я уже четыре ночи здесь сидел. Каждая ночь — пиздец. Но эта... эта пиздец в квадрате. Они никогда не были такими активными. Фредди в первый раз вообще не ходил. А теперь он стоит в коридоре и улыбается! — А что, пятая ночь такая сложная? — спросил Паладин, открывая один глаз. — ПЯТАЯ НОЧЬ — ЭТО АД, — выдохнул Майк. — Вы вообще понимаете? Первая ночь — тупая, страшно, но они медленные. Вторая — уже бегают. Третья — Фокси начинает вылазить. Четвёртая — Фредди оживает. А пятая... Он замялся. Сглотнул. — На пятую ночь они все активны. Все до единого. Бонни носится как ненормальный, Чика лезет из вентиляции, Фокси вылетает из своего угла, едва ты отворачиваешься, а Фредди... про Фредди я молчу. Он может появиться где угодно и когда угодно. И главное правило — если он засмеялся, смотри по сторонам. Может, он у двери. Может, уже в офисе. — В офисе? — переспросил Нацу. — В офисе, блять! — Майк зажмурился. — Если ты долго не проверяешь правую дверь, он может зайти и вырубить тебя. И тогда — всё. — То есть надо держать двери закрытыми, — констатировал Паладин. — Нельзя всё время держать, — покачал головой Майк. — У нас ограниченное питание. Каждая закрытая дверь жрёт энергию. Если включить все двери и свет везде — система перегрузится и отрубится. Тогда все двери откроются, и они ворвутся все сразу. — А что, Бонни и остальные не могут просто так зайти? — Могут. Но медленно. Пока ты смотришь камеры и закрываешь двери, они ждут. Это... это игра в кошки-мышки. Только кошки — металлические убийцы, а мышка — я. Он замолчал. Снова уставился в монитор. Нацу перевёл взгляд на часы. 03:07. В ухе щёлкнуло. Векс. — Нацу, у меня идея. — Какая? — спросил он тихо, едва шевеля губами. — Мне нужны эти часы. Те, что на столе. Электронные. — Зачем? — Перепрограммировать. — Каким образом? — Не знаю. Ты принесёшь — я разберусь. У меня есть... некоторые наработки. Нацу покосился на стол. Часы стояли у правого края, рядом с пультом. Обычная электроника — корпус из серого пластика, красные цифры, несколько кнопок: «сброс», «часы», «минуты», «будильник». Из задней панели торчал шнур питания. — Как я их заберу? — спросил он. — Охранник заметит. — Отвлеки его. Паладин тебе поможет. Ты говорил, что он хороший актёр. — Я такого не говорил. — Ты подумал. Я прочитал твои нейроны. — Векс, ты меня пугаешь иногда. — Это часть моей программы. Про нейроны — шутка. Нацу вздохнул. Отлип от окна, подошёл к Паладину. Тот поднял голову, уши насторожились. — Слушай, — сказал Нацу, присаживаясь на корточки. — Мне нужно, чтобы ты отвлёк охранника. На пару минут. — Зачем? — Вексу нужны часы. Паладин посмотрел на стол. Потом на Нацу. Потом на Майка, который всё ещё таращился в монитор. — И что я должен ему сказать? — Что угодно. Спроси про его семью, про работу, про любимую еду. Пусть болтает. — А если он спросит, почему я интересуюсь? — Скажи, что хочешь понять, как выжить. Что тебе страшно. Правду, в общем. Паладин кивнул. Поднялся, отряхнул штаны. Подошёл к столу, встал рядом с Майком. — Эй, — позвал он. — Чего? — не отрываясь от экранов, спросил Майк. — Ты давно здесь работаешь? — Четыре ночи. Пятая сейчас. — И... зачем тебе это? Деньги? Азарт? Майк на секунду замер. Потом усмехнулся — горько, без веселья. — Ты смешной. Азарт. Какой, нахуй, азарт? Мне просто жрать нечего. А платят здесь хорошо. Если выживешь, конечно. — А семья у тебя есть? — Нет. — Друзья? — Тоже нет. — Майк нажал на белую кнопку, подсветил коридор. Включил свет в западном крыле. Бонни стоял у туалетов, смотрел в пол. — Один я. И эти уёбки. Всё моё общение. — Ты ни с кем не разговариваешь? Майк дёрнулся. Повернулся к Паладину. — Откуда?! — Ты сам говорил. Тебе не с кем разговаривать. — Это... Есть, но это… это запись, — Майк отвернулся. — Голос на... Предыдущий охранник. Он рассказывает правила. Но он не человек. Он просто голос. — И ты с ним разговариваешь? — Я... я иногда отвечаю. На автомате. Знаю, что глупо. Но когда вокруг тишина и только эти твари скребутся — любой звук важен. Даже если это плёнка. — Понимаю. Паладин замолчал. Нацу тем временем подкрался к столу с другой стороны. Хвост прижат к ноге, подушечки лап ступают бесшумно. Пальцы скользнули к часам. Осторожно, не дыша, он отключил шнур питания, снял часы с подставки. Сунул за пазуху. Всё. — Майк, — сказал он громко, чтобы перекрыть возможный скрип. — А правда, что Фокси может выбежать из своего угла, если долго не смотреть камеры? — Правда, — вздохнул охранник. — Поэтому я и пялюсь в них без остановки. Он появляется на втором часу ночи. Если не проверить его пару раз — прибежит. — И что тогда? — Тогда надо успеть закрыть дверь. У него атака быстрая. Он бежит по коридору и ломится в дверь. Если не закрыться — он ворвётся и убьёт. — А почему его нельзя застрелить? — спросил Паладин. Майк повернулся к нему. Лицо усталое, серое. — Потому что он металлический. И потому что у меня нет оружия. У меня есть только дверные кнопки, камеры и надежда, что я не усну. — Грустно, — сказал Паладин. — Очень. В этот момент за правой дверью послышался шаг. Металлический. Тяжёлый. Нацу замер. Часы под плащом прижал к животу. Хвост распушился. Майк метнулся к правой кнопке, нажал. Дверь была уже закрыта, но он проверил. Посмотрел в окно. Никого. — Показалось? — спросил он себя. — Наверное, — сказал Нацу, делая шаг назад. Он уже был у выхода. Левая рука легла на засов. — Ты куда? — спросил Майк, заметив движение. — Надо отлить, — сказал Нацу. — ТУТ ВСЯ ПИЦЦЕРИЯ — ЭТО ОДНА БОЛЬШАЯ ТУАЛЕТНАЯ КОМНАТА, НО БЛЯТЬ, НЕ ХОДИ ТАМ ФРЕДДИ! — Я быстро. Нацу дёрнул засов. Открыл дверь. Шагнул в коридор. — ТЫ С УМА СОШЁЛ?! — заорал Майк. — ВЕРНИСЬ, ИДИОТ! Но Нацу уже бежал. Тёмный коридор. Глаза привыкли. Слева — подсобка. Справа — поворот. Впереди — главный зал. Оттуда доносилось шарканье — Чика вышла на сцену. Или Бонни. Или кто-то третий. Он бежал, пригибаясь. Хвост стелется по полу. — Векс, где выход? — прошипел он. — Прямо. Через зал, потом налево. Пятьдесят метров. В зале было темно. Сцена пуста. Аниматроники разбрелись по своим зонам. Фредди — в восточном коридоре, у поворота. Бонни — в западном. Чика — на кухне. Фокси — в своём углу, но занавеска дёргалась. Нацу вылетел в зал, перепрыгнул через столик. Стулья гремели, падали. Кто-то сзади засмеялся — низко, хрипло. «Хар. Хар. Хар.» Фредди. Начал движение. — Векс, ТЕМП! — Не ори, я слышу. Нацу свернул налево. Коридор — узкий, без окон. В конце — дверь, ведущая на улицу. Через неё они заходили. Сзади — топот. Тяжёлый, металлический. Не один — несколько. — Бонни идёт с левой стороны, — сказал Векс. — Чика — с правой. Фредди сзади. Фокси выбежал из своего угла. — Все сразу?! — Это пятая ночь. Нацу рванул быстрее. Лёгкие горят, шерсть взмокла. За поворотом — главный вход. Дверь открыта — они не закрывали. Топот сзади усилился. Кто-то зарычал — механически, с помехами. — Двадцать метров, — сказал Векс. Пятнадцать. Десять. Нацу вылетел на улицу. Трасса. Ночь. Корабль — в ста метрах слева. Трап опущен, двери открыты. Сзади — удар о косяк. Кто-то застрял, не влез. Он вскочил, побежал дальше. Корабль ближе. Трап ближе. — Вижу! Двери закрывались. — Взлетаем, — сказал Векс. — Подожди, — Нацу достал часы, поднёс к приборной панели. — Делай. В стене открылась небольшая панель. Оттуда выдвинулся магнитный разъём — круглый, с медными контактами. Векс направил его рукой Нацу, тот прижал контакты к задней крышке часов. Пять секунд. Счёт. — Готово. Забирай. — Что ты с ними сделал? — Немного... перепрограммировал. Трап с шипением коснулся земли. Нацу вылетел наружу, прижимая часы к груди. За спиной — гул двигателей, Векс держит корабль на низкой тяге. — Вернись и поставь на место, — сказал ИИ в ухо. — Быстро. — Сам знаю! Он побежал к пиццерии. Трасса, ночь, ветер. Входная дверь — открыта, так и оставили. Внутри — темнота, пахнет плесенью и страхом. Из коридора донёсся металлический топот. Бонни. Фиолетовый заяц стоял у поворота, повернул голову, красные глаза вспыхнули. — Пиздец, — выдохнул Нацу. Он нырнул в боковой проход, перекатился через столик. Сзади — удар. Заяц прыгнул, но промахнулся, врезался в стену. Нацу бежал. Коридор, поворот, ещё поворот. Справа — кухня. Оттуда вышла Чика. Жёлтая курица, клюв раскрыт. Она не бежала, но шла быстро, перебирая металлическими лапами. Нацу швырнул в неё первое, что попалось под руку — пустую банку из-под газировки. Звякнуло об грудь. Курица замерла на секунду, наклонила голову. Он проскочил мимо, задел плечом её крыло. Впереди — дверь в офис. Открыта. Внутри — свет. Он влетел внутрь, захлопнул дверь, нажал красную кнопку. Дверь закрылась с лязгом. Майк обернулся. — ТЫ! — заорал он. — ТЫ КУДА СЪЕБАЛСЯ?! Я ТУТ ПОЛЧАСА ДВЕРИ ДЕРЖАЛ, ЭНЕРГИЯ НА ИСХОДЕ, ФРЕДДИ УЖЕ ТРИ РАЗА ПОДХОДИЛ, А ТЫ... — Заткнись, — сказал Нацу, отдышался. — Я отлил. Всё. И не полчаса, а 5 минут. — ОТЛИЛ?! ТЫ ЧТО, В ТУАЛЕТ БЕГАЛ, КОТОРЫЙ В ДРУГОМ КОНЦЕ КОРИДОРА, МИМО БОННИ И ЧИКИ?! — Ага. Майк хотел ещё что-то сказать, но за правой дверью лязгнуло. Он метнулся к мониторам. Нацу быстро, пока охранник отвернулся, вытащил часы из-за пазухи. Поставил на стол. Включил питание. Красные цифры зажглись: 05:00. Всё на месте. Он перевёл дух. Отошёл к Паладину. Тот сидел на полу, уши прижаты, глаза закрыты. Нацу наклонился, шепнул прямо в ухо: — Валим. — Куда? — На корабль. Сейчас. Пока он не смотрит. Паладин открыл глаза. Кивнул. Медленно поднялся. Майк переключал камеры. Бонни ушёл в западный коридор. Чика вернулась на кухню. Фредди стоял на сцене, не двигался. — Всё чисто, — пробормотал охранник. — Ещё час — и будет шесть. Ещё час... Он не договорил. Потому что Нацу дёрнул засов левой двери, распахнул её, схватил Паладина за руку и вылетел в коридор. — КУДА, БЛЯДЬ?! — заорал Майк. Но они уже бежали. Паладин споткнулся о порог, чуть не упал. Нацу дёрнул его за руку, поднял, потащил дальше. Хвосты распушились, лапы скользили по кафелю. Впереди — зал. Сцена пуста. Фредди ушёл. Из бокового прохода выскочил Бонни. Нацу ушел влево, потянул Паладина за собой. Заяц пролетел мимо, врезался в стойку. Сзади — смех. Низкий, хриплый. «Хар. Хар. Хар.» Фредди. Он стоял в конце коридора, откуда они пришли. Смотрел. Ждал. — Не оборачивайся! — крикнул Нацу. Они вылетели в главный зал. Столики, стулья. Чика — у сцены. Повернулась, пошла на перехват. Нацу прыгнул на столик, с него — на другой. Паладин повторил, но зацепился ногой за стул. Чика протянула крыло. Когти проскрежетали по стене в сантиметре от его плеча. Нацу спрыгнул, развернулся, выстрелил — не по курице, а в потолок. Зелёная вспышка, грохот. Аниматроники замерли на секунду — сенсоры сбились. Он схватил Паладина за шкирку, выволок из зала. Входная дверь. Трасса. Корабль. — ВЕКС! ОТКРЫВАЙ! Трап уже опускался. Они влетели внутрь. Двери закрылись. Двигатели взревели. Корабль оторвался от земли. Нацу рухнул в кресло, тяжело дыша. Паладин стоял на четвереньках, уши тряслись. — Ты... ты сказал «отлить», — прошептал он. — Ага. — Нацу закрыл глаза. — Отлил. Векс заговорил из динамиков. Спокойно, как ни в чём не бывало. — Курс проложен. Следующая точка — через семь часов. Зафиксирован подъём энергии от пресса. Дроны собрали двенадцать единиц местного хлама. Всё переработано. Нацу открыл глаза. — И чё ты с ними сделал? — спросил он. — Небольшая модификация. Теперь эти часы не переключаются на шестой час. Они зависают на пяти. Навсегда. — Зависают? — Да. Паладин поднял голову. Глаза красные — то ли от пыли, то ли от усталости. — Ты сделал так, чтобы они показывали пять часов вечно? — Это логично, — ответил Векс. — Аниматроники подчиняются системному времени. Если время не движется — их поведение дестабилизируется. Они не знают, что делать. Они запрограммированы на активность с двенадцати до шести. Если шесть не наступает — они продолжают двигаться. — То есть тот охранник... — начал Паладин. — Никогда не пройдет пятую ночь. Нацу положил часы на стол. Откинулся в кресле. Закрыл глаза. — Знаешь, Паладин. Иногда мне кажется, что Векс — единственный, кто понимает, как работает эта вселенная. — И как она работает? — Никак. Она просто есть. И мы в ней. Корабль ускорился. Пиццерия скрылась из виду.

***

Параллельно. Где-то там. Внутри. Майк сидел за столом. Пятая ночь. Третий час. Энергии оставалось тридцать процентов. Он переключал камеры. Бонни — у западной двери. Чика — на кухне. Фокси выглядывает из-за занавески. Фредди — на сцене, но глаза светятся. Всё как обычно. Всё как в предыдущие ночи. Майк посмотрел на часы. Электронные. Красные цифры пульсировали. 05:00. Должно быть уже шесть. Давно. Он прождал ещё час. Два. Энергия падала. Двадцать процентов. Пятнадцать. Десять. Аниматроники не отключались. Они двигались. Фредди сошёл со сцены, пошёл в восточный коридор. Бонни долбился в левую дверь. Чика скреблась в вентиляцию. Фокси выбежал из своего угла и теперь носился по западному коридору, колотя хвостом по стенам. — Давай, — прошептал Майк. — Давай, часы. Шесть. Будет шесть. И всё кончится. Часы показывали пять. Он нажал на кнопку. Левую. Правую. Включил свет в коридорах. Энергия упала до пяти процентов. — БЛЯТЬ! — заорал он. — ДАЙТЕ МНЕ ШЕСТЬ! Я ПОЧТИ ПРОШЁЛ! Аниматроники замерли. На секунду. Потом Фредди засмеялся. «Хар. Хар. Хар.» Из динамика. Глухо, металлически. А потом часы погасли. Красные цифры исчезли. Энергия кончилась. В темноте офиса зажглись глаза. Два. Четыре. Шесть. Восемь. Бонни, Чика, Фокси, Фредди. Они вошли в комнату одновременно. Майк не успел даже закричать.