От ненависти до... ну, ты понял

Две недели. Четырнадцать бесконечных дней. Школу закрыли на карантин. Вспышка какого-то вируса, кажется, гриппа, и всех учеников разослали по домам. «Удаленное обучение» — объявили учителя, но на деле это означало две недели безделья, скуки и попыток заставить себя открыть учебник. Чанбин сидел в своей комнате и тупо пялился в потолок. Его буквально трясло. Первые два дня были сносными. Он спал до обеда, смотрел аниме, играл в приставку, писал тексты. На третий день ему стало скучно. На четвертый — тоскливо. К концу первой недели он понял, что сходит с ума. Без ежедневных стычек с Хёнджином жизнь потеряла все краски. Ему не с кем было бороться. Не на кого орать. Некому мстить. Он ловил себя на том, что проверяет телефон, не написал ли Хёнджин. Но Хёнджин не писал. Они вообще никогда не обменивались сообщениями, не было у них такой традиции. Их общение всегда происходило вживую, в школе, на поле боя. А теперь поля боя не было. — Ты какой-то дерганый, — заметил Чонин по видеозвонку на восьмой день карантина. — Как наркоман без дозы. — Все со мной в порядке. — А по-моему, у тебя ломка. По Хёнджину. — По кому?! — Я все сказал. Ты за последние десять минут трижды спросил, не писал ли он мне. Он мне не писал. И не напишет. Мы вообще не общаемся. — Я просто… интересуюсь. Вдруг он заболел. — С таким лицом, будто от этого зависит твоя жизнь. — Это не так! — Конечно. Поэтому ты смотришь его фотки в инстаграме? Я видел, ты лайкнул его пост трехнедельной давности. Хочешь сказать, случайно? Чанбин отключил звонок. Чонин был невыносим. Но он был прав. Чанбин действительно заходил в инстаграм Хёнджина. Просто из любопытства. Ничего такого. И то, что он лайкнул фото, где Хёнджин сидит в кафе и пьет американо, — это правда была случайность. Палец соскользнул. Он посмотрел на это фото еще раз. Хёнджин сидел за столиком, одетый в свободный свитер, с книгой в руках. Солнце падало на его короткие волосы, на родинку за ухом, на длинные пальцы, обхватывающие чашку. Чанбин сохранил фото. Просто так. На память. Потому что это была отличная фотография. Композиция хорошая. И освещение. Он сам себе не верил. Когда школа наконец открылась, Чанбин пришел раньше всех. Он не спал полночи, ворочался, а в шесть утра уже был на ногах. Пришел в школу за сорок минут до звонка и понял, что он здесь не один. Хёнджин стоял у входа, прислонившись спиной к стене, и смотрел в телефон. Он тоже пришел рано. Очень рано. Они увидели друг друга одновременно. И замерли. Чанбин заметил это сразу. Хёнджин выглядел плохо. Не то чтобы некрасиво (это было бы невозможно), а как-то изможденно. Скулы заострились, под глазами легли тени. Пиджак висел на нем чуть более мешковато, чем обычно, будто он похудел за эти две недели. Чанбин знал, что и сам выглядит не лучше. — Выглядишь дерьмово, — вместо приветствия бросил Хёнджин. Голос его был хриплым, будто он им давно не пользовался. — От тебя тошнит, — ответил Чанбин автоматически. Внутри у него все пело и скакало, но он скорее умер бы, чем показал это. Они вошли в школу вместе. Не сговариваясь. И весь день провели рядом. Сидели за одной партой на истории. Ели за одним столом в столовой. Чонин и Сынмин благоразумно сели за другой, спасибо им за это. На физкультуре бегали рядом. После уроков Чанбин, не спрашивая, пошел провожать Хёнджина до дома. — Я все еще не нуждаюсь в провожатых! — протестовал тот, ускоряя шаг. — А мне плевать, — отрезал Чанбин, ускоряясь следом. — Я еще не все тебе высказал. — Что ты мне не высказал?! Ты целый день только и делал, что высказывал! Ты даже на истории со мной спорил про дату битвы, хотя я был явно прав! — Это был принципиальный спор! — Признайся, что ты просто хотел поорать! — Я не орал! — Ой, ой. — схватился Хёнджин за ухо, — У меня до сих пор в ушах звенит! — Это голос совести прорезался! — У меня нет совести! — Я знаю! Поэтому я и иду за тобой, чтобы ее заменить! Они дошли до двора Хёнджина, не прекращая перепалки. У калитки Хёнджин резко остановился и развернулся. — Все! Я дома! Дальше не иди! — А я и не иду. Улица общественная. Я имею право. — Ты это уже говорил! В прошлый раз! — Значит, повторяю для тех, кто плохо слышит! — Я отлично слышу! — А как же звон в ушах?! Слово за слово — и они сцепились. Прямо во дворе, на газоне, под окнами дома Хванов. На драку в полном смысле похоже особо не было. Скорее возня двух разъяренных котов. Они пихались, хватали друг друга за плечи, пытались повалить. Хёнджин был выше и длиннее, Чанбин, крепче и устойчивее, так что силы были примерно равны. — Отпусти мой воротник! — Сам отпусти мою руку! — Это ты меня держишь! — Нет, это ты меня держишь! В какой-то момент Хёнджин попытался провести какой-то невероятный боевой прием. То ли подсечку, то ли бросок, то ли что-то, что он видел в фильмах про кунг-фу. Чанбин не понял, что произошло, но в следующую секунду он уже летел на землю, а Хёнджин летел следом. И его костлявое колено с размаху врезалось Чанбину прямо в пах. Мир перед глазами вспыхнул белым. Потом черным. Потом взорвался фейерверком боли. Такой адской, всепоглощающей, что он не смог даже закричать. Только сдавленный вой вырвался из горла, и он скрутился в позу эмбриона прямо на траве. — Ох, бля… — голос Хёнджина прозвучал откуда-то сверху. — Чанбин? Чанбин! Эй! Чанбин попытался ответить, но вышло только сдавленное мычание. — Чанбин, ты как?! Я не специально! — Хёнджин рухнул на колени рядом с ним, схватил за плечо, попытался перевернуть. — Скажи что-нибудь! Ты жив?! — Т-ты… — просипел Чанбин, не разжимаясь. — Больной… ублюдок… одержимый… моим членом… — Что?! — Просто… мечтаешь… до него добраться… — Это случайность! Ты сам виноват, что дернулся! — Так я тебе… и поверил… — Встать можешь? — Хёнджин осторожно потряс его за плечо. Чанбин попробовал разогнуться. Боль пронзила с новой силой, и он со стоном снова свернулся. — Нет, — выдавил он. — Не могу. Кажется… я теперь… девчонка. — Не говори глупостей. Хёнджин издал звук, похожий на сдавленный смех пополам с паникой. А потом вдруг поднялся, схватил Чанбина за плечи и рывком взвалил на себя. — Ты… что ты делаешь?! — прохрипел Чанбин, оказавшись на чужой спине. — Тащу тебя в дом. Не лежать же тебе тут до утра. Хёнджин потащил его к дому. Чанбин висел у него на спине, вцепившись в плечи, и чувствовал себя картофельным мешком. Хёнджин шатался под его весом, но упрямо пер вперед. — Тяжелый, — пропыхтел Хёнджин, вваливаясь в прихожую. — Сколько ты весишь? — Не твое дело… это мышечная масса… — Ага, конечно. Мышечная масса в районе живота. — Это пресс! — Если только их три и они сложены вместе. Чанбин хотел возразить, но Хёнджин уже протащил его на кухню и аккуратно усадил на стул. Потом открыл морозилку, вытащил пакет замороженной кукурузы и сунул Чанбину в руки. — Приложи… туда, — скомандовал он. Чанбин без лишних слов прижал ледяной пакет к причинному месту и зашипел. Холод обжег, но боль начала понемногу отступать. — Ничего получше кукуры не нашлось? — заметил он заплетающимся языком. — Могу еще раз приложить свое колено. — Кукуруза… сойдет… В этот момент, виляя хвостом, на кухню вбежала Камми. Маленькая, пушистая, с черными глазками-бусинками. Она радостно залаяла и запрыгала вокруг ног Чанбина. Чанбин замер. Его глаза начали стремительно краснеть и наполняться влагой. Нос заложило. В горле запершило. — Ты что, плачешь?! — спросил Хёнджин, глядя на него с ужасом. — Собака… — только и смог выдохнуть Чанбин. Слезы уже текли по его щекам в три ручья. — Камми! Фу! Место! — заорал Хёнджин, но собака, приняв это за игру, запрыгала еще веселее. — Камми, иди сюда! Нет! Не к нему! Чанбин чихнул. Потом еще раз. И еще. Он сидел на стуле, рыдая красными глазами, прижимая пакет кукурузы к паху, и чихал так, что стул под ним шатался. Слезы текли градом, нос покраснел и распух, и весь его вид вызывал сочувствие и желание заплакать вместе с ним. Хёнджин издал какой-то сдавленный звук и, рухнув перед Чанбином на колени, начал в панике обмахивать его кухонным полотенцем. — Черт, прости, я забыл! — тараторил он, размахивая полотенцем. — Камми, иди к себе! Чанбин, не плачь, ну пожалуйста! Сейчас пройдет! Я сейчас ее запру! Это быстро! Ты только не умирай! — Я… я не плачу… — прохрипел Чанбин между чихами. — Это аллергия… придурок… Хёнджин продолжал обмахивать его полотенцем, стоя на коленях. Чанбин, рыдающий и чихающий, с пакетом кукурузы у паха, смотрел на него сверху вниз. Это была самая дурацкая, самая нелепая сцена в его жизни. Хотя может быть вторая по неловкости. Но он не мог не отметить, что самая интимная. Потому что Хёнджин, который не терпел прикосновений, сейчас стоял на коленях у его ног и заботился о нем. — Ты… на коленях… — выдавил Чанбин между чихами, расплываясь в довольной ухмылке. — Передо мной… — Заткнись! — рявкнул Хёнджин, и его лицо залилось краской. Именно в этот момент щелкнул замок входной двери. На пороге кухни возникли двое. Как нетрудно было догадаться — родители Хёнджина собственной персоной. Тишина затянулась. Чанбин подавил очередной чих и зажмурился, то ли от аллергии, то ли от ужаса. Хёнджин медленно, очень медленно повернул голову к родителям. Краска схлынула с его лица, сменившись мертвенной бледностью. — Мам… пап… — его голос прозвучал как-то неестественно тонко. — Я все объясню… — Не надо! — хором сказали родители и попятились назад. Мистер Хван прикрыл глаза ладонью. — Мы, наверное… — начал мистер Хван. — …пойдем, — закончила миссис Хван. — Прогуляемся. Еще раз. — Я не хочу знать, — добавил мистер Хван. — Что бы это ни было, я не хочу знать. — Но пап! — Мы тебя любим, сынок, — сказала миссис Хван, пятясь к двери. — В любом случае. Даже в таком. Просто… дай нам минуту. Дверь за ними захлопнулась. Хёнджин застонал и уткнулся лицом в край стула. — Я тебя ненавижу, — глухо произнес он. — Всей душой. — Это взаимно, — ответил Чанбин и чихнул так громко, что Камми в соседней комнате залаяла. Хёнджин поднял голову, посмотрел на Чанбина и вдруг, против воли, начал истерично смеяться. Стало даже немного страшно. — Ты… — выдохнул он сквозь смех. — Ты разрушил мою жизнь. — Всегда пожалуйста, — Чанбин тоже усмехнулся, хотя новый приступ чихания испортил эффект.