Measure of silence

      Квартира пахла тишиной.       Не той спокойной, утренней тишиной, когда Чонгук ещё спал, уткнувшись носом в подушку, а Тэхён варил кофе. Нет. Эта была вязкая, мёртвая тишина, которая бывает только в заброшенных домах. Телефон гудел в руке Тэхёна уже пятьдесят третий раз подряд. «Абонент недоступен».       «Гуки, я купил твой любимый сок». Прочитано два часа назад.       «Солнце, ответь, пожалуйста». Прочитано час назад.       «Чонгук, я волнуюсь, чёрт возьми. Просто дай знать, что ты жив». Но серые галочки так и не зажглись.       Тэхён стоял посреди шумной улицы, и мир вокруг него вдруг стал ватным. Чьи-то голоса, сигналы машин, смех прохожих всё это шло через слой стекла. Он не помнил, как побежал. Ноги просто сорвались с места сами, словно тело знало то, чего разум отказывался принимать.       Он не помнил, как влетел в подъезд, сбивая с ног соседку. Не помнил, как тряслись его пальцы, вставляя ключ в замок. Замок щёлкнул слишком легко, слишком громко в этой давящей пустоте.       — Чонгук? — голос Тэхёна прозвучал чужим, тонким. — Я пришёл, прости, что задержался. День был дурацкий. Тишина.       Он прошёл на кухню. Пусто. Холодная кружка недопитого чая на столе. В гостиной витал запах пыли и закрытого пространства, а шторы задёрнуты, света нет.       А потом Тэхёна что-то потянуло к спальне.       Дверь была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. Тэхён толкнул её плечом, и в следующий миг время перестало существовать.       Комната была залита серым, безнадёжным светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутую штору. И в этом свете, в центре комнаты, чуть справа от кровати, где они вчера лежали в обнимку, качалось тело. Чонгук.       Он висел на длинном сером шарфе – том самом, который Тэхён подарил ему на прошлое Рождество. Шарф был перекинут через турник, который Чонгук когда-то установил сам, чтобы качать пресс, когда был танцором. Ирония судьбы, достойная самого жестокого бога.       Ноги Чонгука не доставали до пола сантиметров пятнадцать. Но дело было даже не в этом. Дело было в том, как он висел. Он был спокоен.       Чёртова, нечеловеческая, леденящая кровь спокойствие на его лице. Глаза закрыты, словно он просто спал. Губы сомкнуты без гримасы боли. Голова чуть склонена набок, словно он прислушивается к чему-то, что доступно только мёртвым. Руки опущены вдоль тела не сжаты в кулаки, не разодраны в агонии. Он не боролся. Он выбрал это.       Синяки под глазами – следы бессонных ночей, когда боль в раздробленных позвонках не давала уснуть. Худые, бледные пальцы. Ноги, такие красивые, такие сильные когда-то, обтянутые домашними штанами, безжизненно висели в воздухе.       Тэхён не услышал собственного крика. Потому что крика не было. Был звук.       Тяжёлый, глухой удар его коленей о паркет. Тэхён рухнул так, словно у него выбили ноги. Он упал прямо на пол, не в силах оторвать взгляд от лица любимого человека, которое уже начало отливать синевой в губах и под ногтями.       И только тогда, когда его ладони коснулись холодных половиц, на лице самого Тэхёна не осталось ни капли эмоций. Идеально ровное, красивое, маска спокойствия. Но по этой маске потекли слёзы.       Они не текли ручьями. Они текли молча. Тяжёлые, крупные капли скатывались по щекам, падали на футболку, на пол. Без всхлипов. Без звука. Словно его душу вынули пинцетом по кусочку, а тело просто симулировало жизнь. Но длилось это недолго.       — Нет. Нет-нет-нет.       Взрыв. Тэхён вскочил так резко, что у него потемнело в глазах. Его руки чёртовы трясущиеся, неуклюжие, чужие руки шарили по карманам. Телефон выпал трижды, пока он набирал «911». Голос, когда он заговорил с диспетчером, был чужим: сиплым, ломающимся, с частотой звука разбитого стекла.       — Он повесился... Чонгук... пожалуйста, быстрее! — кричал он, а сам уже лез на стул.       Стул шатался. Тэхён не чувствовал, как порезал руку об отколотую ножку. Кровь смешалась со слезами и потом, когда он попытался дотянуться до узла.       Шарф был затянут намертво. Чонгук завязал его так, будто готовился к этому неделями. Тэхён рыдал в голос, и эти рыдания были похожи на вой раненого зверя. Он обхватил Чонгука за талию, пытаясь приподнять, чтобы ослабить петлю. Горячее, ещё не остывшее тело прижалось к нему. Тэхён чувствовал, какой неестественно откинута голова парня, как тяжело его обмякшее тело давит на плечи.       — Ты не смеешь, ты не смеешь, слышишь меня?! — голос срывался на фальцет. — Я люблю тебя, я здесь, я рядом, прости, что ушёл, прости, прости, прости...       Он целовал холодные, уже синие пальцы, пытаясь их согреть своим дыханием. Слюна и слёзы заливали безжизненные руки. В какой-то момент Тэхён снова поскользнулся на мокром полу, упал, но не выпустил Чонгука из объятий, и они оба рухнули вниз – Тэхён под тяжестью безжизненного тела любимого.       Чонгук лежал на нём, и Тэхён прижимал его к себе, раскачиваясь из стороны в сторону, как укачивают младенца. Он не пытался делать искусственное дыхание, потому что не мог разжать челюсть. Он не мог оторвать взгляда от лица, с которого исчезло всё, кроме этого пугающего, предсмертного покоя.       — Вернись, — шептал он в волосы, пахнущие смертью и пылью. — Вернись, малыш. Танцуй для меня снова. Упади. Умри у меня на руках, но только сначала оживи. Пожалуйста. Пожалуйста.       За окном уже выли сирены. Красные и синие сполохи метались по стенам, оживляя комнату, где танцор, который когда-то умел летать, навсегда приземлился на руки того, кто не успел.       Он успел всё – коме одного. Он не успел спасти.

***

      Тэхён сидел на полу больничного коридора уже шесть часов.       Его джинсы промокли от пролитого кофе, который кто-то сунул ему в руки, а он даже не заметил. Кто-то накинул ему на плечи одеяло — откуда оно взялось? — и кто-то пытался забрать у него вещи Чонгука. Тэхён не отдал.       В его руках был телефон. Тот самый, с которого он писал сообщения, которые так и остались непрочитанными. И он открыл заметки.       Не те заметки. Не рецепты и не списки покупок. Другое.       «Дневник Гуки» – так назывался файл. Тэхён никогда в него не заглядывал. Чонгук показывал его однажды, смеясь «Тут мои глупые мысли, не читай, Тэхёни, это стыдно». И Тэхён не читал. Он читал теперь.       «15 сентября. Проснулся и сразу тяжело. Не знаю, как объяснить. Как будто кто-то положил мне на грудь кирпич. Просто лежишь и не можешь вдохнуть. Тэхён спал рядом, я смотрел на него и думал: почему меня это не спасает? Почему он моё всё не может вытащить меня из этой ямы? Мне стыдно. Я люблю его больше жизни, но внутри меня кто-то умирает каждый день».       Тэхён вытер слёзы тыльной стороной ладони. Кровь на руке уже запеклась, но он не чувствовал.       «2 октября. Спина болит так, что я не могу уснуть. Тэхён ворчит, что я не говорю врачу правду. А что я скажу? "Доктор, после аварии я больше не чувствую свои ноги правильно, и иногда мне кажется, что если я перестану чувствовать их совсем, будет легче"? Он испугается. Все пугаются. Лучше молчать».       Он помнил ту аварию. Год назад. Чонгук возвращался с репетиции поздно ночью. Пьяный водитель на встречке. Чонгук выжил чудом, сказали врачи. Но позвоночник был повреждён. Не полностью, он мог ходить, мог даже танцевать, но не так, как раньше. Каждое движение отдавалось болью. Каждый прыжок напоминал о том, что он больше никогда не будет прежним. Чонгук не жаловался. Никогда.       «20 ноября. Сегодня Тэхён сказал, что я похудел. Сказал с такой заботой, так нежно гладил по щеке. А я внутри замерз. Потому что я знаю, почему худею. Я забываю есть. Не нарочно. Просто... нет желания. Вставать с кровати, идти на кухню, жевать – зачем? Еда не пахнет. Ничего не пахнет. Я как будто живу в вакууме. Иногда я щипаю себя, чтобы убедиться, что я ещё настоящий».       — Господи, — выдохнул Тэхён в пустой коридор. — Почему ты не сказал? Ответа не было. И не будет никогда.       «1 декабря. Психиатр прописал новые таблетки. Сказал, что это "клиническая депрессия" и что "нужно время". Время на что? Чтобы я привык чувствовать себя мёртвым? Тэхён не знает. Я говорю ему, что хожу на физиотерапию для спины. Ложь. Я хожу к психиатру, который смотрит на меня с таким сочувствием, что хочется выпрыгнуть в окно. Но я не выпрыгну. Пока нет. Потому что Тэхён будет плакать. А я не могу видеть его слёзы». Последняя запись была от вчера.       «17 января. Сегодня был хороший день. Мы лежали на кровати, и Тэхён обнимал меня, и я почти не чувствовал боли. Я почти улыбался по-настоящему. Он включил музыку – ту самую, под которую я танцевал на первой нашей встрече. И я заплакал. Не от грусти. От того, что я никогда больше не смогу так танцевать. Что я – это уже не я. Что та версия Чонгука, которую он полюбил, умерла в той аварии, а здесь осталась только тень. Я видел, как у него в глазах загорается надежда, когда я улыбаюсь. А я улыбаюсь всё реже. И я понял сегодня: я устал. Я так устал быть тенью. Я так устал притворяться, что живу. Я хочу уснуть. По-настоящему уснуть. Навсегда. Тэхёни, если ты когда-нибудь это прочитаешь... прости. Я правда пытался. Я пытался ради тебя. Но иногда любовь – это не лекарство. Иногда даже самая большая любовь не может вылечить того, кто уже решил умереть. Я люблю тебя. Больше, чем ты когда-либо узнаешь. Не вини себя. Ты был моим самым светлым. Просто... свет не всегда побеждает тьму».       Телефон выпал из рук Тэхёна. Ударился о кафельный пол, и экран треснул – прямо по той строчке: «Ты был моим самым светлым». И Тэхён закричал.       Он кричал так, что медсёстры прибежали из другого крыла. Он кричал так, что стекла в окнах задрожали. Он кричал так, как кричат люди, когда из них вырывают душу голыми руками.       — Я не знал! — орал он в пустоту, сжимая телефон в разбитых пальцах. — Я не знал, Гуки, я думал... я думал, ты просто устал, я думал, тебе нужно время... я думал, моей любви достаточно... Я не знал, что ты умирал у меня на глазах, а я не видел... почему я не видел?       Его рвало. Прямо там, на пол больничного коридора. Тело содрогалось в спазмах, но внутри уже ничего не было – только пустота. Пустота размером с человека. Пустота, которая улыбалась ему этим утром и сказала: «Удачи на работе, Тэхёни, я буду ждать». Он ждал. Только не в этой жизни.

***

      Через три часа врач вышел к нему. Тэхён поднял голову — опухшую, мокрую, с красными, как у вампира, глазами.       — Мистер Ким       — Он жив? — голос Тэхёна был едва слышен. — Скажите, что он жив. Врач молчал слишком долго.       — Мы делали всё возможное. Но прошло слишком много времени. Гипоксия мозга, даже если бы сердце запустилось... — врач запнулся, подбирая слова. — Он не пришёл бы в себя. Простите.       Тэхён смотрел на него и не видел. В его голове крутилась одна-единственная мысль.       Он ушёл на работу. Он сказал «удачи». Он поцеловал Чонгука в лоб и не заметил, что кожа была слишком холодной. Он не заметил, что глаза были пустыми. Он не заметил, что улыбка не дошла до уголков губ. Он не заметил ничего.       — Можно... можно его увидеть? Врач кивнул.       Тэхён шёл по коридору, и каждый шаг был похож на шаг по лезвию ножа. Дверь в палату была белой, безликой, больничной. Он толкнул её, и воздух внутри пах озоновой чистотой и смертью. Чонгук лежал на кровати.       Ему убрали шарф, там где была петля, теперь красовалась толстая белая полоса бинта. Лицо стало спокойным. Почти живым. Кто-то закрыл ему глаза, пригладил волосы, сложил руки на груди. Как у куклы. Как у вещи.       И только синева под ногтями выдавала правду.       Тэхён подошёл медленно. Сел на край кровати. Взял холодную, уже совсем чужую руку и прижал к своей щеке.       — Ты обещал, — прошептал он. — Помнишь? Мы смотрели тот фильм, и ты сказал: «Я никогда тебя не оставлю». Ты соврал. Ты оставил меня. Ты оставил меня одного в этой квартире, в этой жизни, в этом аду... зачем? Зачем ты это сделал, Гуки? Молчание. Навсегда.       — Я бы отдал всё, — голос Тэхёна ломался, как старая пластинка. — Все свои чёртовы годы. Каждый день, каждую минуту. Я бы отдал свою спину, свои ноги, свои лёгкие... я бы отдал сердце, если бы оно могло биться за двоих. Ты знаешь, да? Ты знаешь, что я бы умер за тебя. Но ты не дал мне выбора. Ты выбрал сам. И теперь я здесь, а тебя нет, и я не знаю... я не знаю, как дышать.       Тэхён лёг рядом. На больничную койку, где лежало тело единственного человека, которого он любил. Он обнял его уже холодного, уже не подающего признаков жизни и прижался щекой к груди. Сердце не билось.       Тэхён закрыл глаза и вдохнул запах Чонгука – тот самый, последний, в котором уже не было живого тепла. И в этом запахе, среди хлорки и формалина, всё ещё чувствовалась слабая нота его шампуня. Лаванда. Он любил лавандовый шампунь.       — Я прощаю тебя, — едва слышно выдохнул Тэхён в мёртвую грудь. — Но я никогда не смогу простить себя. Никогда.       За окном занимался рассвет. Серый, унылый, январский. Солнце поднималось равнодушно, как и всегда. Птицы пели. Машины сигналили. Мир продолжал жить, даже когда для двоих людей он остановился навсегда.       И в этой больничной палате, среди стерильных простыней и медицинских приборов, Тэхён понял одну вещь.       Он проживёт долгую жизнь. Он улыбнётся, будет ходить на работу, встречаться с друзьями, даже, возможно, полюбит кого-то снова. Но каждую ночь, перед сном, он будет закрывать глаза и видеть Чонгука – висящего на сером шарфе, спокойного, почти красивого в своей смерти.       И он никогда не сможет забыть, как тяжело было откинуто тело, когда он пытался его снять.       И он никогда не перестанет думать: «А что, если бы я пришёл на час раньш е?» На час. Всего на один час.       Но в этом часе уместилась целая вечность "почему" и "если бы", от которых нельзя вылечиться. Он успел всё кроме одного – он не успел спасти.