ТОЧКА ОПОРЫ

Глава 4 В детстве я не мечтала стать каскадёром — тогда я вообще не знала, что такая профессия существует. Мои мечты были обычными: хотела быть ветеринаром, потому что любила животных, потом — архитектором, потому что нравилось чертить, а ближе к окончанию школы вообще не знала, куда поступать. Мама мечтала, чтобы я занималась художественной гимнастикой. Она сама в юности ходила в секцию, но бросила из-за травмы и всю жизнь жалела. Говорила, что у меня «отличные данные: длинные ноги, гибкая спина, всё как надо». Я ходила на гимнастику четыре года, терпела растяжки, мозоли от снарядов и вечные «выше носок, ровнее спину». Потом бросила. Мама расстроилась, но не ругалась. Папа тогда сказал: «Пусть сама решает. Её жизнь». Папа вообще всегда был на моей стороне. Не потому, что мама плохая — нет, она просто волновалась больше, хотела, чтобы у меня «всё было как у людей». А папа говорил: «Лерка сама разберётся, она у нас с головой». Он работал водителем-дальнобойщиком, дома появлялся раз в неделю, всегда с гостинцами — то мандарины, то смешной брелок с заправки, то нелепая футболка с оленем, которую я никогда не надевала, но хранила в шкафу «на память». Он научил меня держать удар — в прямом и переносном смысле. В двенадцать лет привёл в секцию самбо, потому что «девчонка должна уметь за себя постоять». Я ходила нехотя, но потом втянулась. Спорт оказался моим. Не самбо — от него я ушла к дзюдо через пару лет, — а само чувство, когда тело работает как единый механизм, когда мышцы знают, что делать, даже если голова устала, когда падаешь и поднимаешься, и никто не говорит «будь осторожнее, девочка». Тренер был мужик жёсткий, но справедливый. Он говорил: «Если боишься — иди домой. Здесь не место для страха». Я не боялась. Нравилось смотреть в глаза сопернику и не отводить взгляд первым. Нравилось чувствовать силу — не ту, которая подавляет, а ту, которая помогает держаться. Папа приезжал на мои соревнования, когда мог. Сидел на трибунах, сжимал кулаки, молчал и не кричал «давай, дочка», как другие родители. А после говорил: «Молодец. Ты сильная». Я ему верила. Мама приходила реже — она не любила смотреть, как я дерусь, говорила, что это «не женское дело», но я знала, что она гордится. Просто по-своему. С Дашей мы познакомились на дзюдо. Её папа мечтал о сыне, а родилась дочь, вот он и засунул её в единоборства — чтобы характер воспитывать, чтобы не плаксой росла. Даша продержалась меньше года, честно отходила своё и с облегчением ушла в художественную школу, где и нашла себя. А я осталась. Но мы почему-то продолжали общаться. Наверное, потому что я была единственной, кто не смеялся над её отцовскими загонами. Или потому, что Даша была единственной, кто не говорил мне «будь осторожнее». Она говорила «покажи им». Мы стали очень близки, хотя были совершенно разными — она творческая, вечно в краске и с кистями, я в синяках и с замотанными руками. Она говорила, что я её «броня», а она моя «отдушина». И в этом была правда. В девятом классе Даша влюбилась в старшеклассника, который учился в соседней школе и носил дурацкую причёску с чёлкой на один глаз. Я слушала её восторженный лепет часами, хотя сама не понимала, что можно так таять из-за какого-то парня. А когда он её бросил — уехал учиться в другой город и даже не попрощался, — я сидела с ней на лавочке у подъезда, молчала и просто держала за руку. Потом купила мороженое, и мы съели по три порции, хотя на дворе был ноябрь. А она поддержала меня, когда я сама не знала, как сказать то, что чувствую. Мне было тринадцать, и я вдруг поняла, что смотрю на одноклассниц в раздевалке дольше, чем нужно. Не на всех, нет — на одну. На самую популярную девочку в классе, которая всегда была в центре внимания, смеялась громче всех и никогда не жаловалась на синяки, хотя вечно лазала по деревьям и гоняла в футбол с мальчишками. Я смотрела, как она заплетает косу, как поправляет резинку на штанах, как смеётся, запрокидывая голову, и ничего не понимала. Думала, что это просто зависть. Или что я хочу быть на неё похожей. Только через несколько месяцев, лежа ночью в кровати, я вдруг осознала — я хочу не быть на неё похожей. Я хочу быть с ней. Рядом. И это было страшно, потому что я не знала ни одного слова, которым это можно назвать, и не знала, есть ли вообще такие слова. Я не рассказала об этом никому. Долго носила в себе, боялась, что если открою рот — меня сочтут ненормальной. А когда через пару лет, уже после знакомства с Дашей, я всё-таки решилась, она выслушала, не округлила глаза, не сказала «это пройдёт». Она сказала: «Ну и что? Главное, чтобы человек хороший был. А остальное — детали». И для меня это стало спасательным кругом, за который я ухватилась и не утонула. Потому что если Даша — самая обычная девчонка, которая влюбляется в старшеклассников с дурацкими чёлками, — сказала, что это нормально, значит, может быть, я и правда не сломана. Потом были другие разговоры, другие признания, другие трудности. Но то, что мы прошли через это вместе, сделало нас не просто подругами — мы стали семьёй. Той самой, которую можно не выбирать, которая просто есть и никуда не денется. Когда мне было восемнадцать, родители разбились на трассе. Папа вёл машину с дачи, на мокрой дороге не справился с управлением — вылетел в кювет и врезался в дерево. Оба погибли мгновенно. Мне позвонили из больницы, сказали приехать. Я не помню, как добралась туда, помню только белый коридор, запах спирта и чужой голос: «Соболезнуем». После похорон я месяц не выходила из комнаты. Бросила тренировки, не отвечала на звонки, почти не ела. Даша приходила каждый день — молча садилась на край кровати, клала руку мне на плечо и сидела так часами. Ничего не говорила. Не уговаривала. Просто была рядом. Тренер приехал сам, постучал в дверь, а когда я открыла, сказал: «Падаешь — вставай. Он бы не хотел, чтобы ты раскисла». И я встала. Вернулась в зал, сжала зубы, отработала тренировку до изнеможения. Потом ещё одну. И ещё. На четвёртом курсе института — я заканчивала инженерный, потому что надо было хоть какую-то корочку иметь, хотя работать по специальности не собиралась, — ко мне подошёл знакомый по дзюдо и сказал: «Лер, на съёмках нужна девушка-каскадёр. Ты умеешь падать, умеешь бить. Платят нормально». Я согласилась. Не потому, что мечтала о кино, а потому что деньги были нужны, и потому что в тренажёрке я уже задыхалась от однообразия. Первый трюк — падение с лестницы в каком-то подземном паркинге — я сделала с первого дубля. Меня заметили, позвали снова. Так всё и началось. Коля, мой будущий наставник, подошёл ко мне на третьих съёмках. Сказал: «Ты когда падаешь, не боишься. Это редкость. И не орёшь. Тоже редкость. Останешься? Научу тебя гореть». Я осталась. Гореть научилась, падать с высоты — тоже. Переломала рёбра, растягивала связки, один раз отбила почку. Но всегда вставала. Этому папа учил: «Упал — поднимись». А после его смерти я поняла главное: жизнь слишком короткая, чтобы жалеть себя. Сейчас у меня есть своя квартира, хорошая машина, работа, которую я люблю, и Даша — единственный человек, который знает меня почти пятнадцать лет и всё равно меня не бросил. Иногда я думаю, не слишком ли мало это для женщины почти тридцати? А потом вспоминаю, как сидела на мате и смотрела в софиты, чувствуя, как тело заживает после очередного синяка, и понимаю, что нынешняя жизнь — с её адреналином, риском и вечной гонкой — именно та, которую я выбрала сама, без оглядки на чьи-то ожидания, без страха упасть.