ТОЧКА ОПОРЫ

Глава 6 Коля подозрительно посмотрел на меня поверх чашки с кофе. — Подругу? Ту самую, из галереи, про которую ты молчишь, но краснеешь, когда я спрашиваю? — Я не краснею. — Краснеешь. Ладно, привози. Режиссёр верит в гороскопы. Скажу, что она консультант по свету. Марина приехала на следующий день к обеду. Я ждала её на парковке у павильона. За ту неделю, что мы не виделись, но каждый день переписывались или звонили, что-то внутри сместилось. Мы перешли на «ты» как-то само собой — я поймала себя на том, что называю её просто Марина, и она не поправила. Наоборот, однажды в конце разговора сказала: «Созвонимся, Лер». Без дистанции. Теперь она вышла из такси в чёрных брюках, простой белой футболке, кожаной куртке и, что меня больше всего удивило, в кроссовках. Волосы собраны в низкий хвост. Никакой косметики. Она выглядела так, будто собиралась не в галерею, а на тренировку. — Ты в кроссовках, — сказала я вместо приветствия. — Ты сказала, будет грязно, — ответила она, — я умею слушать. — Ты удивительная, — вырвалось у меня. Она чуть приподняла бровь, улыбнулась краем губ и ничего не сказала. Я провела её внутрь. Павильон — заброшенный цех: бетон, ржавые балки, резкий свет софитов, маты. Пахло краской, потом и химией. Коля курил у выхода. — Это всё декорация, — объяснила я, показывая на балки. — Гримёры потом добавят пыль на лица актёров. Главное, чтобы пол был чистым — иначе на матах скользко. Марина кивнула, но смотрела не на декорации. Её взгляд скользнул по каскадёрам у стены и остановился на мне. Не так, как смотрят обычно, — с любопытством к спецэффекту. Она смотрела пристально, будто пыталась разглядеть что-то под поверхностью кожи. Я невольно выпрямила спину. — О, та самая, — бросил Коля, глядя на Марину. — Только отойдите в сторону, когда начнём. И не кричите «боже мой, она разобьётся». Тишина нужна. — Я не кричу, — спокойно сказала Марина. — Я вообще тихая. Коля усмехнулся и ушёл. Я отвела её за ограждение, к стулу у мониторов. Режиссёр в бейсболке мельком кивнул. Марина села, сложив руки на коленях. Но поза её была неестественно прямой, а пальцы сплетены в тугой узел. Сегодняшний трюк — бросок героем противника. Простой, но многофазный. Мы с Колей разметили точки: куда падаю, где мат. Я надела под одежду налокотники и наколенники. Контакт с партнёром — самое важное. Игорь, игравший героя, работает со мной не первый раз. Мы прошли схему: он бьёт условно, но жёстко, чтобы зритель поверил. Моя задача — прочитать его движение и начать падать чуть раньше, чем он «попал». Промедление — это удар по-настоящему. Я встала на синюю метку изоленты на бетоне. Игорь коротко кивнул. Перед криком «Пли!» я краем глаза глянула на Марину. Она сидела на том же месте, но теперь её лицо было похоже на маску: бесстрастной, отстранённой вежливости. Только глаза — огромные, серые — были прикованы ко мне. В них читалось не любопытство, а полная, абсолютная концентрация. Будто она задерживала дыхание. — Пли! — крикнул режиссёр. Шаг вперёд, поднимаю руку с бутафорским ножом. Игорь входит в мой коридор. Вижу его плечо, начинающийся замах. Считаю про себя: раз-два. На «три» он проходит мимо моего лица, я падаю вбок-вниз, ловлю мат лопаткой, перекат. Встаю — и бегу за кадр. Всё чисто. — Стоп! Хорошо! — крикнул режиссёр. — Ещё один, с другого ракурса. Я быстро взглянула на Марину. Ничего не изменилось — всё та же каменная маска. Но я заметила, как сильно побелели её суставы на руках, вцепившихся в подлокотники. Она не моргала. Мы повторили. На третьем дубле я вдруг решила добавить кувырок через плечо — не по схеме, просто тело само попросило. Коля закатил глаза, но режиссёр крикнул: «Отлично! Перерыв!» Я подошла к ней, запыхавшаяся, с мокрыми волосами у висков. Вблизи я разглядела то, что не было видно издалека: её лицо не было бесстрастным. Оно было выхолощенным от чувств, будто все эмоции спрессовались и ушли куда-то глубоко внутрь, оставив лишь идеальную, почти восковую гладь. Только в уголках губ и у внешних краёв бровей дрожала микроскопическая, запредельная напряжённость. — Ну как? — спросила я, вытирая лицо полотенцем. Она медленно, будто через силу, разжала пальцы и сделала едва заметный, почти неосязаемый вдох. — Я забывала дышать, — сказала она тихо. Голос был ровным, но чуть глуховатым. — Каждый раз, когда ты падала. Особенно с этим… лишним кувырком. — Я всегда встаю, — ответила я. — Это моя работа. — Я заметила, — сказала она. — Но мозг отказывается в это верить. Он видит падение и кричит о боли. А ты встаёшь с таким лицом, будто только что кофе пила. Никто никогда не говорил мне такого. Коля говорит «молодец, чисто». Режиссёры — «давай жёстче». Даша — «береги себя, дура». А Марина сказала: «мой мозг кричит о боли». И это было странно, тепло и немного больно. — Со мной всё в порядке, — сказала я, опускаясь рядом на свободный стул и чувствуя, как дрожь от адреналина начинает уходить из ног. — Смотри. Я сняла налокотник и показала руку — ни синяка, ни царапины. — Видишь? Я умею падать. Она перевела взгляд с моего лица на мою руку. Дышала она всё ещё неглубоко и часто. Она разглядывала моё предплечье не как травмированную часть тела, а как артефакт — что-то невероятное и хрупкое одновременно. Кончиками пальцев — холодными, я почувствовала это сквозь разгорячённую кожу — она чуть коснулась внутренней стороны моего запястья, замерла на секунду, прислушиваясь к пульсу, а потом подняла на меня глаза. В этот момент я поняла: она проверяла не травмы. Она убеждалась, что я — живая, настоящая, прямо здесь. — Ты не просто умеешь падать, — сказала она наконец, и её голос приобрёл лёгкую, едва уловимую хрипотцу. — Ты доверяешь своему падению. В этом есть что-то… первобытное. — Это доверие к партнёру, — сказала я. — Мы как пара в танце, только вместо вальса — драка. Она чуть заметно покачала головой. — Это ещё и доверие к себе. Не у многих оно есть. Пульс отдавал в кончики пальцев. — Это комплимент? — спросила я. — Констатация факта, — ответила она. — Комплименты будут потом. Я рассмеялась — громче, чем нужно. Ребята оглянулись. Мне было всё равно. — Кофе хочешь? — спросила я, вставая. — Хочу, — сказала Марина. — Только не из вашего автомата. Мы сидели на лавочке у павильона. Она пила американо маленькими глотками, я — чёрный без сахара. Солнце клонилось к закату. — Знаешь, — сказала Марина, глядя куда-то вдаль. — Я в юности хотела быть танцовщицей. Современные танцы. Мне казалось, что тело может говорить громче слов. — А что случилось? — Родители сказали: сначала образование, а танцы — это хобби, несерьёзно. Я послушалась. Поступила на искусствоведа. Потом аспирантура, галерея, всё остальное. — Она сделала паузу. — А ты вот не послушалась. — Мне в шестнадцать сказали, что я сломаю шею, — сказала я. — Пришлось доказывать, что не сломаю. Она резко повернулась ко мне. Её взгляд снова стал тем самым — пристальным, изучающим, проникающим под кожу. Он не давил. Он был нужен. Она смотрела не на мои синяки или усталость, а туда, откуда эта упрямая, глупая уверенность бралась. А потом её взгляд дрогнул, смягчился, и она просто положила свою ладонь поверх моей, лежавшей на колене. Её пальцы были холодными и чуть дрожали. Я не убрала руку. Мы сидели так несколько секунд — я смотрела на её пальцы, она — куда-то в сторону заката. А потом я подняла глаза и увидела, что она смотрит не на солнце. На меня. Будто в этом павильоне, полном фальшивых драк и постановочного света, я была единственной настоящей вещью. — Мне пора, — сказала она наконец, убирая руку. — У меня встреча. — Я провожу. У такси она задержалась, обернулась. — Спасибо, что показала. Это было… важно. — Следующий трюк — с огнём. Ты приедешь? — спросила я. Она замерла на секунду, и её лицо снова стало непроницаемым. Но в глазах промелькнула та же тень, что была во время падения — быстрый, животный страх. — Ты пугаешь меня, — сказала она серьёзно. — Правда? — Правда. И это странно. Я приеду. И уехала. Я стояла на парковке и чувствовала в груди не боль, а что-то тяжёлое и тёплое, похожее на живой комок глины, из которого можно что-то вылепить. Вечером я написала: «Ты в кроссовках — лучшее, что я видела сегодня». Она ответила через минуту: «А ты с мокрыми волосами — лучшее, что я видела вообще за долгое время». Я заснула с телефоном в руке.