ТОЧКА ОПОРЫ

Глава 8 В дверь ломились. Я вынырнула из сна, — нехотя, с чувством, что меня отрывают от чего-то важного. Солнце уже разрезало шторы на золотые полосы. Часы на тумбочке: половина десятого. Выходной. Я заслужила этот сон. Стук повторился. И голос — знакомый, хрипловатый, с весёлой наглостью: — Лера! Открывай! Я знаю, что ты дома! Даша умела врываться в жизнь так, будто её там уже ждали. Чаще всего так и было. Я натянула футболку, прошлёпала босиком по коридору, щёлкнула замком. В прихожую влетел ураган: растрёпанные волосы, куртка нараспашку, пакет в руке, глаза мечут молнии. — Ты в своём уме? — начала она ещё с порога, но я поймала её за плечи, развернула и повела на кухню, как упрямого зверька. — Кофе? — Буду. И объяснения требуются. Даша швырнула куртку на стул, пакет — на стол. — Ты вчера написала «Горела. Не сгорела» — и всё! Три звонка, Лера! Я уже собиралась объезжать морги. — Драматизируешь, — я открыла шкаф, где в банках из тёмного стекла хранились зёрна. Медный бочок кофемашины блеснул под утренним светом — итальянка, подарок себе на прошлый Новый год. Машина загудела, заурчала, задышала паром. В этой возне с кофе было что-то успокаивающее. — А ты не драматизируешь? — Даша упёрла руки в бока. — «Горела» — это тебе не «задержалась на работе». Я повернулась к ней, оперлась спиной о столешницу. Запах свежего зерна уже наполнял кухню. — Извини. Вчера был адский день. Съёмка с огнём, рукав загорелся, потушили, всё в порядке. А потом… — я замялась. — Потом я поехала к Марине. Даша молчала. Кофеварка щёлкнула. Я разлила чёрный, густой по двум чашкам — тонкий белый фарфор с золотым ободком. Поставила одну перед Дашей. — Мы проговорили до темноты, — сказала я тише. — Сначала смотрели картину — синюю, с серебром, похожую на ночное море. Пили кофе на подоконнике. А потом просто сидели рядом, и я вдруг поняла, что больше не хочу молчать. — О чём? — Даша взяла чашку, но не отпила. — О том, что она мне нравится. По-настоящему. Я села напротив, обхватила чашку ладонями, чувствуя, как жар проникает в кожу. — Она сказала, что не стала бы звать меня в пустую галерею, если бы не была уверена, что мы говорим на одном языке. — А потом? — выдохнула Даша. — А потом она поцеловала меня. — Я подняла глаза. — Медленно, внимательно. Будто сомневалась в последнюю секунду, но всё же решилась. Даша поставила чашку, подалась вперёд. — И как ты? Я провела пальцем по краю фарфора. — Помнишь, я говорила, что после адреналина чувствую пустоту? Будто внутри выгорело, остался только пепел и звон в ушах? — Помню. — Так вот. После её поцелуя этой пустоты не было. Совсем. — Я усмехнулась собственным словам. — Я даже не знала, что так бывает. Даша молчала. Потом медленно выдохнула: — Ты влюблена. — Боюсь, что да, — сказала я, и уголки губ сами поползли вверх. — Впервые мне не хочется сбежать. Наоборот — хочется остаться. — Ну наконец-то, — Даша улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то влажное. — Ты даже выглядишь иначе. Мягче, что ли. — Не привыкай, — ответила я, но усмешка вышла не колючей, а смущённой. Мы замолчали. Солнце поднялось выше, и теперь его луч лежал на столе, делая веснушки Даши золотыми. Кофе почти остыл, но я допила его с тем же удовольствием — в этом доме всё, что касалось кофе, было церемонией. — Слушай, — вдруг сказала Даша, и голос её стал другим — взволнованным, сдержанно-радостным. — Я же к тебе не только из-за пожара. — А из-за чего? — Через две недели в «Манеже» большая ярмарка современного искусства. Приезжают кураторы из Берлина и Парижа, несколько известных галерей будут отбирать работы. — Она говорила так, будто боялась спугнуть собственную удачу. — И меня пригласили. С отдельным стендом. — Даш! Это же грандиозно! — я выпрямилась, и чашка чуть не звякнула о блюдце. — Грандиозно, — кивнула она и вдруг стала похожа на ту девчонку, которую я знала двадцать лет назад: растерянную и счастливую одновременно. — Мои работы — в одном пространстве с теми, кого я цитирую в институте. Если заметят — могут пригласить на творческую резиденцию в Европу. — Заметят, — сказала я так, будто это уже решено. — Ты лучшая. Я не потому, что мы подруги. Даша отмахнулась, но ей было приятно, я видела. — Я жутко волнуюсь. Подготовка — ад. Картины везти, монтировать, каталог печатать. И этот дурацкий свет в «Манеже» — мои работы без правильной подсветки выглядят мёртвыми. Серыми, плоскими, не моими. Я сделала паузу, потом сказала осторожно: — Марина могла бы помочь. У неё огромный опыт с выставочным светом. Даша вдруг смутилась — это было так на неё не похоже, что я даже удивилась. — Ты правда думаешь, она согласится? — спросила она тише. — Я, если честно, побаиваюсь её. Она же такой профессионал... Уровень, до которого мне ещё расти и расти. — Она обычный человек, — улыбнулась я. — И очень тебя уважает. Я рассказывала ей о твоих работах. Даша покраснела — вот это было зрелище. — Ладно, — сказала она, откашлявшись. — Подумаю. Главное, что ты будешь на открытии. Обещай. — Обещаю. — И… если получится, приведи Марину, — Даша отвела взгляд, потом посмотрела мне в глаза. — Будет здорово с ней пообщаться подольше, а не мельком. Но я, наверное, буду косноязычна от волнения. Ты уж предупреди её заранее, ладно? Я рассмеялась — легко, свободно: — Ты невыносима. — Знаю, — ответила Даша с усмешкой. Даша встала, заглянула в пакет. Вытащила коробку. — Я тут купила тот лимонный пирог из пекарни у метро. И сыр к вину. — Две аккуратные коробки легли на стол. — Думала, будем с тобой страдать под сериал. Но, видимо, страдать ты будешь без меня. — Почему без тебя? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Потому что ты поедешь к своей Марине, — Даша посмотрела на меня с мягкой укоризной. — Я же вижу, как тебе не терпится. Давай, собирайся, не задерживайся из-за подруги. — Никуда не тороплюсь, — пожала я плечами, но улыбнулась. — Мы не договаривались о времени. Я просто приеду. Когда буду готова. Даша покачала головой, но с одобрением. — Ладно, тогда я задержусь ненадолго. Составлю тебе компанию. А заодно расскажу, какие работы повезу на ярмарку. Ты же не видела новые? Я там кое-что закончила на прошлой неделе. — Не видела, — я встала, взяла тарелку для пирога. — Давай, режь. И рассказывай. Пирог пах детством — лимоном, сахарной пудрой, чем-то тёплым и надёжным. Даша резала его на крупные куски, и крошки падали на стол, а она рассказывала, жестикулируя, с той страстью, которая появлялась у неё только перед большими проектами. — Помнишь мою серию «Тихие комнаты»? Я переписала одну из них заново. Убрала всю архитектуру, оставила только свет. На полотне — один квадрат солнечного луча на полу. Я использовала лессировку в семь слоёв, чтобы добиться эффекта свечения изнутри. Писала ультрамарином с примесью кадмия — даёт такой вибрирующий холодный оттенок, будто воздух замерзает. И тень — не чёрная, а составная: умбра, капля лазури и чуть-чуть жжёной кости. Получается глубокая, бархатистая. — Звучит как ты, — сказала я. — Много воздуха. — Там ещё одна, с окном. Это акрил, но я добавила песок и мраморную крошку в грунт — фактура стала шершавой, как старая штукатурка. Окно написано не кистью, а мастихином, чтобы линии были чуть рваными, нервными. А за окном — просто белое. Но белое неоднородное: титановые белила с цинковыми, разные слои, разная прозрачность. Создаёт ощущение, что за стеклом то ли снег, то ли свет, то ли ничего. Даша говорила, не останавливаясь, и я слушала, кивая, вставляя вопросы, смеясь над её шутками. Её голос тёк ровно и тепло — и в этих терминах, лессировках и мастихинах, было столько живого огня, что становилось понятно: она не просто рисует, она живёт этим. Мы просидели почти час. Даша рассказала про каждую работу, про то, как боится, что европейцы не поймут, и как надеется, что поймут. Я смотрела на её оживлённое лицо и думала: как хорошо, что есть кто-то, кто врывается в дверь с пирогом и новостями. Потом Даша глянула на часы, вздохнула и поднялась. — Ладно, побегу. У меня ещё монтаж в мастерской. А ты — собирайся к своей Марине. — Соберусь, — улыбнулась я. Она чмокнула меня в щеку, натянула куртку. У двери обернулась: — Если что-то пойдёт не так — звони. Мы с тобой этот сыр уничтожим. — Всё пойдёт так, как должно, — сказала я спокойно. Даша ушла — так же стремительно, как и появилась. Тишина после неё была другой: не пустой, а наполненной, как комната после хорошей грозы. Я прошла в ванную, встала под душ. Горячая вода смыла остатки сна, разгладила тревоги, оставив только ровное, уверенное спокойствие. Одежду выбрала не глядя: простые дорогие джинсы, мягкий свитер серого цвета, минимум косметики. Ключи, кошелёк, телефон. Я перехватила свой взгляд в зеркале прихожей — не специально, так вышло. Обычное утреннее лицо, волосы ещё не просохли после душа. Под глазами тени — вчерашний пожар дал о себе знать. Царапина на скуле, маленькая, отлетевшая искра. Я провела по ней пальцем, усмехнулась своей физиономии и вышла. Села в машину, завела мотор. И только тогда заметила, что пальцы на руле дрожат. Мелко, противно. — Да ладно, — сказала я вслух. Пустой салон не ответил. Это же просто Марина. Та, с которой я вчера пила кофе и целовалась на подоконнике. С которой можно молчать и не подбирать слова. Пальцы всё равно дрожали. Я выдохнула, сжала руль, потом разжала. В зеркало заднего вида на меня смотрела не каскадёрша, готовая к огню и падениям, а девчонка, которая боится сделать что-то не так. — Поехали, — сказала я себе и тронулась.