ТОЧКА ОПОРЫ

Глава 15 Я прислоняюсь к стене галереи, закрываю глаза. В груди — пустота. Так пусто, что звенит. Она замужем. У неё есть муж. И этот муж — Андрей. Я почти смеюсь. Ну конечно, классика. Почему я не спросила? Холод пробирается под пиджак. Апрельский ветер дует с севера, и я понимаю, что стою здесь уже несколько минут, а может, и десять. Время потеряло смысл. В ушах всё ещё шумит кровь, но шум постепенно сменяется другими звуками: музыка из открытых дверей, приглушённый говор, чей-то смех. Я открываю глаза. Из галереи выходит мужчина в костюме — тёмно-серый пиджак, белая рубашка без галстука, дорогие часы на запястье. В руке сигарета и зажигалка. Он видит меня, останавливается на секунду, но я опережаю его с просьбой: «Сигареты не найдётся?» — голос звучит хрипло, чужим. Он молча протягивает пачку и щёлкает зажигалкой. Беру одну, прикуриваю. Глубоко затягиваюсь. Дым обжигает горло, и это почти приятно — хоть какое-то ощущение, кроме этого пустого звона. — Тяжёлый вечер? — спрашивает он, выпуская дым в сторону. — Бывало и легче. Он усмехается, не настаивает. Только смотрит на мои руки — они всё ещё дрожат, — и отводит взгляд. Хороший человек. Не лезет. Курю, смотрю на свои туфли. Внутри постепенно утихает паника. Не потому, что я пришла в себя — нет. Просто организм берёт своё: дыхание выравнивается, пульс замедляется, мозг перестаёт кричать и начинает шептать: «Ты здесь ради Даши. Ты обещала». Даша. Вспоминаю её лицо в машине по дороге сюда — спокойное, благодарное. «Хорошо, что ты меня забрала. Сама бы я не доехала». Не докурив до половины, тушу сигарету о край урны. — Спасибо, — говорю мужчине. — Обращайтесь, — отвечает он и уходит назад в галерею. Я поправляю пиджак, провожу ладонью по волосам, глубоко вдыхаю холодный воздух — и иду обратно.

Внутри снова говор, смех, звон бокалов. Мне нужно выпить. Успокоиться. Иду прямо к бару в дальнем углу зала — к стойке, где мужчина в жилетке протирает бокалы. — Два двойных виски со льдом, — говорю я. Голос ровный, почти спокойный. Он поднимает бровь, но не спорит. Поворачивается к полкам. Смотрю на свои руки. Они всё ещё дрожат. Мелко, противно. Виски, — думаю я. — То самое «нормальное». Передо мной появляется первый стакан. Беру его, подношу к губам и выпиваю залпом. Виски жжёт горло, лёд звенит о зубы. Пустой стакан глухо ударяется о стойку. Второй стакан — следом. Та же тяжесть, тот же жгучий глоток. Я не чувствую вкуса. Только тепло, которое разливается по пищеводу, расходится по телу, ослабляет тот узел, что завязался внутри несколько минут назад. Ставлю второй стакан. Звон льда о стекло. Выдыхаю. Бармен молча забирает посуду, даже не кивнув. Спиной чувствую взгляд — тяжёлый, впившийся в затылок. Знаю, чей. Она смотрит. Видит, как я пью, как ставлю пустые стаканы. В тёмном стекле бара — там, где отражается зал, — вижу её. Красное пятно платья, бледное лицо. Её пальцы сжимают бокал так, что костяшки белеют. Она не пьёт. Просто держит. И её взгляд, я вижу это даже в отражении, — не на моём лице. Он опускается ниже на мои руки, на то, как они дрожат, задерживается на запястьях. Я отворачиваюсь.

Теперь — Даша. Оглядываю зал, не торопясь, стараясь не суетиться. Люди, люди, люди. Вечерние платья, костюмы, бокалы. Смех, жесты, улыбки. Всё плывёт, но я заставляю себя всматриваться. Вон тот высокий мужчина загораживает обзор. Делаю шаг в сторону. Даша стоит у своей центральной картины — той, с окном и белым светом. Рядом с ней — пожилая пара и женщина в очках с блокнотом. Даша жестикулирует, что-то объясняет, улыбается. Она сияет. По-настоящему. Без той нервной дрожи, которая была в мастерской. Смотрю на неё несколько секунд, и внутри постепенно отпускает. Не до конца, нет, но становится легче. Она замечает меня, бросает короткий взгляд — облегчение, вопрос. Я киваю: всё нормально, потом расскажу. Она кивает в ответ и возвращается к разговору.

Отхожу к свободной стене, прислоняюсь плечом к бетону. Смотрю на Дашу, на её картины, на свет, который она вытянула из белил, лессировок, мраморной крошки. Она там, в своей стихии, и не нужно ей мешать. Чувствую взгляд — примороженный, неотрывный. Давит между лопаток. Марина делает полшага в мою сторону. Останавливается. Её муж что-то говорит ей, но она не слушает. Её правая рука гладит ткань платья на бедре — пальцы впиваются в материю, сжимаются, разжимаются. Автоматически, почти судорожно. Я всё ещё смотрю на Дашу. Но взгляд Марины становится невыносимым. Я поднимаю глаза — и встречаюсь с ней напрямую. Сердце пропускает удар, но я не отвожу взгляд первой. Она смотрит в упор, не мигая. Губы сжаты. В её глазах — не боль, не злость. Что-то другое, тяжёлое, что я не могу прочитать. У меня перехватывает дыхание — всего на секунду, — но я держу. Одна секунда. Вторая. Она медленно моргает — один раз, как кошка, — и опускает ресницы. Отворачивается к Андрею, что-то шепчет ему на ухо. Её губы при этом почти не движутся. Держать спину. Дышать. Я здесь ради Даши. Этого достаточно. — Лера! Голос Даши — звонкий, счастливый — разрезает воздух. Я поворачиваю голову и вижу её: она почти бежит ко мне между гостями, ловко обходя бокалы и чужие плечи. Лицо раскраснелось, глаза блестят. Она сияет так, что, кажется, сама излучает тот самый белый свет со своей картины. — Ты не представляешь! — выдыхает она, хватая меня за руку выше локтя. Пальцы у неё горячие, возбуждённые. — Ко мне подходили… я даже не запомнила всех! Один коллекционер из Мюнхена сказал, что моя фактура — «плоть воздуха», представляешь? Он говорил про лессировки, про то, как свет проходит сквозь слои… Ещё одна женщина, искусствовед из Вены, сравнила мою светотень с Рембрандтом, но сказала, что у меня «нерв живого времени». Я чуть не расплакалась! Она смеётся — звонко, счастливо, по-детски. — А потом… — Даша переводит дыхание, но не отпускает мою руку. — Потом подошёл мужчина в сером костюме. Я думала, он просто из галереи. А он оказался… Лера, он представляет фонд современного искусства в Цюрихе. С ним была ещё пара — владельцы частной галереи в Милане. Они сказали, что хотят познакомиться поближе. Предложили поужинать сегодня. В «Астории». В закрытом зале. Она смотрит на меня сияющими глазами, и я понимаю, что сейчас последует. — Они ждут меня через час. Лера, это шанс. — Она на секунду замолкает, кусает губу. — А ты… ты, наверное, устала. И вообще, я тебя задерживаю. Ты и так меня привезла, поддержала… Может, ты поедешь домой? Я сама потом доберусь на такси. Хорошо? Я смотрю на неё. На её радость, которая ещё ничем не отравлена. И киваю. — Конечно, Даш. Езжай. Это твой вечер. Она обнимает меня — порывисто, крепко, на секунду прижимается щекой к моему плечу. — Ты лучшая. Я потом всё расскажу! — И уже убегает, на ходу поправляя платье и доставая телефон. Я не жду ни секунды: разворачиваюсь и иду к выходу — быстро, плечи расправлены, лицо спокойно, никто не должен заметить. Шаг, ещё шаг, стеклянные двери уже близко. Выдыхаю — и выхожу в ночь. Холодный воздух бьёт в лицо, но я почти не чувствую его, только слышу, как гулко стучат каблуки по асфальту. Машина — вон там, в дальнем углу парковки, под фонарём. Иду к ней, и с каждым шагом внутри что-то поднимается, расправляется, как зверь, которого я держала на привязи весь вечер. На полпути останавливаюсь, оглядываюсь. Никого. Парковка пуста: только моя машина, фонарь и мокрый асфальт, блестящий в жёлтом свете. Всё, можно. Сажусь за руль, захлопываю дверь и сразу — не завожу, не включаю свет — просто сижу, сжимая руль мёртвой хваткой. А потом накатывает. Не волной — цунами. Всё, что я сдерживала: ужас, боль, злость, эту дурацкую пустоту в груди, этот звон, который не прекращался ни на минуту, — всё разом прорывается наружу. Я кричу. Громко, с хрипом, не стесняясь себя, кричу в темноту салона, в лобовое стекло, в никуда. Из горла рвётся что-то чужое, дикое, нечеловеческое — рву связки, срываю голос, мне плевать. Никто не слышит. Стучу кулаком по рулю — раз, другой, третий. Слёз нет. Только крик и боль. Минута, или две — я не считаю. Крик стихает сам, переходит в частое дыхание, потом в тишину. Тяжело откидываюсь на сиденье. В машине пусто и тихо, только где-то далеко, за стеклом, шумит апрельский ветер. Я не помню, как добиралась до дома. Помню только: вышла из своей машины, бросила её на парковке, ключи в кармане. За руль нельзя — ловлю попутку, называю адрес. Водитель молчит, только косится в зеркало заднего вида. Я смотрю в окно на мокрые улицы, мелькают фонари, пахнет чужим табаком и сыростью. Дома. Лифт, коридор, ключ. Вхожу в темноту. Скидываю пиджак на стол в кухне. Открываю шкафчик — там стоит бутылка виски. Срываю пробку, пью прямо из горла. Три глотка, потом четвёртый. Ставлю бутылку, сажусь на стул. В тишине начинает звонить телефон. Экран вспыхивает. Я знаю, кто это. Звонок смолкает. Через паузу — снова. Второй. Третий. Четвёртый. Я сижу, смотрю в одну точку — на стену, или сквозь неё. Потом — стук в дверь. Три удара. Потом ещё, ещё. В груди — пустота. Та самая, что была весь вечер. Только теперь она не звенит. Она тянется — холодной, вязкой резиной.