ТОЧКА ОПОРЫ

Глава 18 В понедельник утром я приехала на площадку в полвосьмого, хотя меня не ждали до обеда. Коля пил кофе у служебного входа, увидел меня и спросил: — Ты чего так рано? — Хочу лестницу отработать. Он кивнул, но по тому, как он посмотрел на моё лицо — синяки под глазами, обветренные губы, заострившиеся скулы, — я поняла, что он всё видит. Коля не из тех, кто лезет с расспросами, за что я его и уважаю. Я стояла наверху, на третьем пролёте бетонной лестницы с железными перилами, и смотрела вниз на жёлтые квадраты матов. В груди пульсировала пустота — не боль, а глухая, тягучая тишина, как в комнате, где только что вынесли гроб. Я приехала сюда не работать. Я приехала забываться. — Готова? — крикнул Коля. — Да. Я прыгнула раньше, чем нужно, резче, чем следовало. Плечо встретило мат с глухим ударом, и боль прошила руку до самых пальцев — такая острая, такая правильная, что я чуть не застонала от облегчения. Потому что боль хотя бы не врёт. В отличие от её шёпота «я люблю тебя» на заднем сиденье моей машины. — Жёстче можно! — крикнул Коля снизу. На втором дубле я сорвалась с перил раньше, чем нужно, приземлилась на бок, и в груди что-то хрустнуло — рёбра не сломались, но заныли так, что перехватило дыхание. Я встала, отряхнулась. — Ещё. — Хватит, — сказал Коля, подходя ближе. Я не спорила, потому что в раздевалке, стянув кофту и увидев фиолетовое пятно, расплывшееся на левом плече, я надавила на него пальцем и подумала: больно — значит, живая. Значит, ещё чувствую хоть что-то. Потому что внутри уже несколько дней не было ничего, кроме этого звона, как после удара колокола, который всё гудит и не затихает. Дома вечером я сидела на кухне, смотрела на пустой холодильник и не могла вспомнить, когда ела в последний раз — может, в пятницу, может, раньше. Я легла на диван, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок, пока глаза не закрылись сами — где-то под утро. На следующий день мы поехали на водохранилище за городом. Вода серая, маслянистая, ветер с севера задувал за шиворот даже через гидрокостюм. Я стояла на понтоне, держала в руке бутафорский камень. — Ты уверена, что хочешь без страховки? — спросил Коля. Я не ответила — просто повернулась к воде. — Пли! — крикнул он. Я упала с камнем, прижатым к груди. Холод обжёг лицо, груз потянул вниз, и я оказалась в мире без звуков — только пузырьки воздуха и глухие удары сердца. Я смотрела на расплывчатый свет сверху и считала. Десять — и перед глазами встало её лицо: улыбается на моей кухне, волосы распущены, пальцы гладят мою руку. Двадцать — я зажмурилась, вдавила этот образ в темноту, но он не уходил. Тридцать — лёгкие загорелись, тело требовало воздуха, но я не всплывала. Сорок — пятьдесят — края сознания потемнели, и в этот момент чья-то рука вцепилась мне в капюшон и выдернула наверх. На поверхности я кашляла, хрипела, дышала так, будто лёгкие резали ножом, и при этом смеялась — сквозь кашель, сквозь дрожь. Потому что целых десять секунд под водой я не думала о ней, и эти десять секунд были лучшими за всю неделю. — Ты чего смеёшься? — спросил Коля, закутывая меня в термоодеяло. — Десять секунд свободы. Он не стал спрашивать, о чём я, только отвернулся и закурил. Вечером я сидела в машине на парковке у дома. Двигатель давно остыл, в салоне стало холодно, но я не выходила — смотрела на тёмный подъезд и не могла заставить себя открыть дверь. Я закрыла глаза и снова увидела: красное платье, руку Марины на локте Андрея, её ровный голос: «Приятно познакомиться». Открыла глаза, выключила зажигание и пошла домой. В квартире пахло пылью и остывшим кофе — тем самым, который я сварила утром и даже не отпила. Потом была среда — огонь. Я стояла на площадке в защитном костюме, пиротехник пробовал пламя, и жар обдавал лицо даже на расстоянии. Я смотрела на огонь — оранжевый, жёлтый, белый по краям — и не боялась. Вот что сделала со мной эта неделя: я перестала бояться огня, высоты, воды и того, что завтра не наступит — Семь секунд, Лера. Не больше, — сказал Коля. Я кивнула. — Пли! — крикнул режиссёр. Вспышка, я побежала. Дым лез в глаза, щипал, но я не закрывала их. Четыре секунды — жар пробил защиту, стало невыносимо. Пять — запахло палёной тканью. Шесть — я почувствовала, как горит левый рукав, жжение на коже, но не остановилась. Семь — я прыгнула в воду. Шипение, пар, темнота. Я вынырнула, содрала дымящийся рукав — ткань не горела, но плавилась, прилипала к коже. Коля помог мне выбраться. В раздевалке он сказал: — Ты могла умереть. В его голосе был страх — не за работу, за меня. — Но не умерла, — ответила я. Мы оба замолчали, потому что говорить было не о чём. Ночью я не спала — сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела на свет фонарей за окном. Я думала: а если бы она сказала правду с самого начала, что бы я сделала? Ушла бы, наверное. Или нет. Теперь не узнаешь. И это «не узнаешь» жгло сильнее, чем её ложь. Остаток недели слился в один тягучий, бесконечный ком. Площадка, трюки, синяки, дом, пустой холодильник. Коля перестал меня спрашивать, я перестала жаловаться. Тело работало на износ — как стиральная машина, которая вот-вот задымится, но всё ещё крутится. Я почти не ела: на завтрак глоток кофе, на обед пара ложек того, что удавалось проглотить, но еда была безвкусной. В один из вечеров я заставила себя сварить суп из пакетика, съела половину тарелки и поняла, что не чувствую ни вкуса, ни тепла — просто механически проглатываю, чтобы что-то попало в желудок. А потом, уже в пятницу ночью, приехала Даша. Она звонила каждый день — я не брала, писала — я не отвечала, и тогда она приехала сама. Я услышала её шаги в подъезде — быстрые, цокающие каблуками, — и поняла, что это её походку я узнаю из тысячи. Потом звонок. Я открыла дверь, и она вошла с пакетом продуктов, увидела мой разбитый вид — синяк под глазом, ссадину на скуле, грязные волосы, — и сказала только: — Ты страшно красивая, Лера. — Знаю. Она прошла на кухню, выгрузила из пакета сыр, хлеб, помидоры, какую-то зелень, поставила передо мной тарелку с горячим супом — настоящим, с курицей и зеленью, пахнущим так, что у меня засосало под ложечкой. — Ешь, — коротко бросила она. Я ела, а она сидела напротив, пила чай и рассказывала про Милан, про биеннале, про какие-то формы и визы. Я не слушала слова — я слушала её голос. Живой, тёплый, не мой. Это помогало дышать. Уходя, она обняла меня — крепко, так, что затрещали рёбра, — и сказала в плечо: — Я улетаю на три месяца, Лера. Ты не вздумай сдохнуть без меня. Я кивнула, и она ушла, и в прихожей снова стало тихо. Но теперь эта тишина была другой — не пустой, а наполненной запахом куриного супа. В воскресенье я проснулась в десять утра — неслыханно поздно для себя — и, ещё не открыв глаз, поняла, что не хочу умирать. Не то чтобы я хотела жить — нет, радости или желания что-то делать не было, — но просто вставать с кровати и идти на балкон с кофе показалось не таким дурацким, как вчера. Я сварила кофе, вышла на балкон. Майское утро было прохладным, но солнце уже грело по-настоящему, по-летнему. Я смотрела на пустую детскую площадку, на голубей, которые клевали что-то у скамейки, на молодую зелень на деревьях, и внутри потихоньку отпускало. Не то чтобы боль ушла — она никуда не делась, она сидела где-то под рёбрами, — но она перестала быть острой, превратилась в тупую, ноющую тяжесть, как старый ушиб, который уже не болит, но напоминает о себе, когда нажимаешь. Я перестелила постель, и запах свежего белья показался почти обещанием, что всё не навсегда. Сварила обед, села есть, и вдруг поймала себя на том, что уже полчаса не думаю о Марине — ни её лица, ни её голоса, ни запаха ириса, который до сих пор иногда мерещится на подушке. А потом, конечно, накатило снова: серые глаза, красное платье, её шёпот на заднем сиденье машины. Но мне уже не было так больно, как в понедельник. Не потому, что я простила или отпустила — нет. Просто я выгорела. Эмоции кончились, как бензин в машине, которая едет на пустом баке — я не знаю как, но едет. Перед сном я посмотрела на свои руки. Синяки потихоньку желтели, волдырь на предплечье заживал. Новых сегодня не было. Я провела пальцем по старому синему пятну на локте — больно, но уже не так, как в понедельник. — Я ещё здесь, — сказала я себе вслух. Не гордо, не с отчаянием. Просто факт. В квартире было тихо. Я выключила свет, легла в постель и уже закрыла глаза, когда телефон на тумбочке коротко дрогнул. Один раз. Не звонок — сообщение. Марина. Я открыла. «Лера. Мне нужно тебе всё объяснить. Давай встретимся, пожалуйста.» Я смотрела на экран, пока он не погас. Потом нажала снова, перечитала. Три строчки. Ни «привет», ни «как ты». Сердце колотилось где-то в горле. Я закрыла глаза — и вдруг услышала свой голос. Тот, который говорит Коле: «Ещё». Тот, который не боится огня. Тот, который уже решил всё, пока я тут раскисаю. Я взяла телефон, набрала: «Завтра в восемь вечера буду в галерее.» Отправила. Не перечитывая. И сразу стало легче. Не потому, что я знала, что скажу ей. А потому, что я перестала прятаться. Телефон дрогнул снова. Марина: «Буду ждать.»