ТОЧКА ОПОРЫ

Глава 21 Дорога на Крылатскую заняла сорок минут. Я не гнала. Светофоры, повороты, фонари — всё это было фоном. Внутри — тишина. Не та, звенящая, от которой хочется выть. Просто усталость. Трёхмесячная усталость от того, что я перестала себе принадлежать. Я припарковалась в подземном паркинге, поднялась в лифте. Зеркала, дерево, тихий гул вентиляции. Девятнадцатый этаж. Дверь с номером 224. Позвонила. Она открыла почти сразу. Стояла на пороге босиком, без косметики, волосы распущены — русые пряди падали на плечи мягкими волнами. Простая белая футболка, домашние брюки цвета льна. Ничего особенного. И всё — как в первый раз: сердце пропустило удар, а потом забилось глухо и часто. — Привет, — сказала она. Голос тихий, чуть хрипловатый. Будто не говорила весь день. — Привет. Я шагнула через порог. Она закрыла дверь, и щёлкнувший замок отрезал нас от остального мира. Квартира оказалась светлой, с панорамными окнами и видом на реку. Высокие потолки, дуб на полу, стены тёплого молочного оттенка. Дорого, со вкусом — но нежило. В прихожей коробки, подписанные её аккуратным почерком. В гостиной — только матрас на полу, белое постельное бельё, две подушки и маленький столик у окна с кофеваркой и двумя кружками. Марина перехватила мой взгляд. — Месяц назад переехала. Мебель через две недели. — Она чуть усмехнулась. — Пока так. — Хорошая квартира. — Да. Моя. Первая. Она сказала это просто, без пафоса. Но я поняла: это не переезд. Это с чистого листа. И она позвала меня сюда — в пустоту, где пока ничего не решено. Мы стояли в трёх шагах друг от друга. Августовский вечер за окном темнел, комната наполнялась синевой. Я смотрела на её руки — длинные тонкие пальцы чуть дрожали. Она смотрела мне в глаза и не прятала взгляд. — Ты не звонила, — сказала я. Не укор, скорее констатация. — Я скучала, — ответила она тихо. Я смотрела на неё. В её глазах было то, что нельзя подделать. Сказано просто, без надрыва, без попытки разжалобить. Она стояла, не двигаясь. Я чувствовала запах её духов — ирис и кожа, тот самый, с первой встречи. Он ударил в голову раньше, чем я успела подумать. Я сделала шаг. Потом ещё один. Взяла её лицо в ладони. Кожа тёплая, чуть влажная у висков. Она закрыла глаза, и я увидела, как дрожат её ресницы. Поцеловала. Не нежно — нет. Не зло — нет. Просто — наконец. Как будто три месяца сдерживаемого дыхания вырвались наружу одним движением губ. Её рот был мягким, тёплым, и она ответила сразу — не робко, не требовательно, а так, будто всю жизнь только этого и ждала. Её руки обвили мою шею, пальцы запутались в моих волосах, и это знакомое движение — от него у меня подкосились колени. Я вела её в спальню, не разрывая поцелуя. Мы шли медленно, натыкаясь на коробки, но я не отпускала её лица, не закрывала глаза. В спальне было темно — только свет из окна падал на матрас, на белое постельное бельё, на наши руки, переплетённые в темноте. У матраса я остановилась. Посмотрела на неё. Она стояла напротив, тяжело дыша. Губы припухшие, щёки розовые. Она не отвела взгляд. Просто ждала. Я стянула футболку через её голову. Медленно, задевая пальцами ключицы, плечи, рёбра. Провела ладонями по её рукам, по животу, по бёдрам — не спеша, благоговейно, как будто впервые видела не её тело, а её. Самую настоящую. Без одежды, без масок, без этой чёртовой брони, которую она носила годами. Потом расстегнула пуговицу на её льняных брюках, и они бесшумно скользнули вниз. — Лера… — прошептала она. — Тш-ш. Я опустила её на матрас. Нависла сверху, опираясь на локти, и просто смотрела. Волосы упали на лицо, она осторожно убрала прядь за моё ухо, но я перехватила её руку и поцеловала пальцы — каждый, по очереди. Долго. С закрытыми глазами. Она вздохнула, и в этом вздохе было сразу всё — три месяца одиночества, страх, надежда. Я целовала её тело так, будто оно было единственной картой, по которой я могла найти дорогу домой. Ключицы — медленно, вбирая губами тонкую кожу. Родинку на плече — ту самую, которую помнила наизусть. Грудь — не торопясь, обводя соски языком, чувствуя, как они твердеют, как она выгибается, но не просит большего — просто принимает. Каждое моё прикосновение было признанием: я помню. Я скучала. Я здесь. Она лежала, слегка запрокинув голову, глаза полузакрыты, губы приоткрыты. Её пальцы гладили мои волосы, спину, плечи — не сжимая, не направляя, а просто касаясь. Я провела языком по её животу, спустилась к бёдрам, раздвинула колени. Она была влажной — от желания, от долгого ожидания, от того, что три месяца её тело помнило моё. Я вошла в неё языком — не резко, а медленно, глубоко, смакуя каждый миллиметр. Она выдохнула, запрокинув голову, пальцы вцепились в простыню. Я работала языком кругами, надавливая, отступая, снова входя, пока её бёдра не начали дрожать. Тогда я поднялась, всё ещё чувствуя её вкус на губах. Скользнула пальцами — сначала одним, потом двумя — внутрь, медленно, чувствуя, как её тело сначала напрягается от неожиданности, а потом с готовностью принимает. И в этот момент наклонилась и поцеловала её в губы — глубоко, влажно, так, чтобы она чувствовала себя на моём языке. Она вскрикнула в поцелуй и ногтями прошлась по моей спине. Я двигала пальцами внутри, сгибая их, находя ту точку, от которой она выгибалась дугой, и не отрывалась от её рта. Её стоны становились всё чаще, дыхание сбивалось, и она выдыхала моё имя мне в губы.. Я смотрела на неё — на её лицо, искажённое удовольствием, на разметавшиеся по подушке волосы, на руки, вцепившиеся в простыню. Это было самое доверчивое, самое нежное, что я когда-либо видела. Она кончила с долгим, прерывистым выдохом — и я чувствовала, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев, как тело дрожит и обмякает. Я не останавливалась, пока последняя дрожь не затихла, потом осторожно вынула пальцы, обвела языком успокаивающе, поцеловала внутреннюю сторону бёдер, живот, возвращая её на землю. Я поднялась и легла рядом, всё ещё гладя её по плечу. Марина повернула ко мне лицо — затуманенное, мокрое от слёз, с припухшими губами и глазами. Потом потянулась сама — медленно, как во сне, — и поцеловала. Она поцеловала мою шею, ключицы, каждый шрам на рёбрах — губами, кончиками пальцев, с той же нежностью, с какой я только что касалась её. Я откинула голову, закрыла глаза, отдаваясь эмоциям. Её пальцы скользнули ниже, и она вошла в меня — медленно, осторожно, спрашивая каждым движением: можно? можно? Я обхватила её лицо ладонями, притянула к себе, шепнула в губы: Да. Она двигалась неторопливо, вглядываясь в мои глаза. Её пальцы сгибались внутри, находя нужный ритм, а большим пальцем она гладила клитор, и это сочетание заставляло меня выгибаться, ловить ртом воздух, царапать её спину, но не сильно — просто чтобы чувствовать, что она рядом. Я кончала долго, волнами, с тихим стоном, вцепившись в её плечи, и она не останавливалась, пока я не обмякла, тяжело дыша, глядя в потолок. Она опустилась рядом, прижалась всем телом. Я обняла её, чувствуя, как быстро бьётся её сердце, как она постепенно успокаивается, как её дыхание сливается с моим. Мы лежали в темноте, переплетённые. За окном горел город. Августовская ночь дышала теплом. — Останься, — сказала она. — Хорошо. Я натянула покрывало на наши плечи, поцеловала её в макушку. Она вздохнула глубоко, как после долгого нырка, и придвинулась ближе. Мы не говорили о будущем. Не строили планов. Просто лежали в пустой квартире, на матрасе на полу, и слушали, как дышит ночь за окном. И этого было достаточно