Милашка Хани: Сердце против Когтя

Кафе "Вдох" впервые показалось Хани не убежищем, а местом, которое слишком легко найти. Она поняла это не сразу. Сначала был путь назад из старого торгового квартала — длинный, молчаливый, под мелким дождём. Влад шёл рядом, прижимая к боку раненую руку. Он пытался держаться бодро, даже пару раз хотел пошутить, но Хани видела, как у него напрягается лицо при каждом движении. Рана была неглубокой. Обычная царапина от металлического предмета. Так сказал бы любой врач. Но для Хани эта тонкая красная линия под его рукавом выглядела как предупреждение, написанное прямо на коже. Коготь Пантеры больше не просто искал её. Он уже смотрел на Влада. Не как на случайного свидетеля. Не как на мальчишку, который оказался рядом. Как на ключ. Как на рычаг. Как на цель, куда можно ударить, чтобы дрогнула она. И это было хуже любого нападения. Когда они вошли в кафе, Влад первым делом включил свет, будто хотел доказать, что старое место всё ещё принадлежит им. Лампа под потолком вспыхнула мягким жёлтым кругом, осветила стойку, пустые столики, старый проигрыватель у стены и зеркало, за которым они недавно нашли передатчик. Теперь зеркало лежало на столе лицом вниз. Рядом — разобранное устройство слежки, несколько проводов, обломок корпуса механической птицы и капсула с посланием. «Эмоциональная связь подтверждена. Сердце найдено». Хани не могла перестать видеть эти слова. Даже когда карточка была спрятана, они будто продолжали светиться где-то перед глазами. Влад сел на стул и попытался снять куртку одной рукой. — Дай, — сказала Хани. — Я справлюсь. — Влад. Он посмотрел на неё, вздохнул и позволил ей помочь. Она двигалась осторожно, почти слишком. Сняла куртку, закатала рукав, промыла рану. В обычной форме её длинные светлые волосы спадали вперёд, иногда закрывая лицо. Влад наблюдал за ней молча. В кафе было слышно только тиканье часов и шум дождя за окном. — Ты злишься, — сказал он наконец. — Да. — На меня? Хани замерла. — Нет. — Тогда почему ты смотришь так, будто сейчас сломаешь мне вторую руку? — Потому что ты не убежал. — Я обещал слушать команды. — Ты обещал бежать, если я скажу. — Я сказал, что побегу в стратегически полезном направлении. Она подняла на него глаза. Влад попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой. Хани опустила взгляд обратно на бинт. — Это не смешно. — Знаю. — Они ранили тебя. — Немного. — Не важно. — Важно, Хани. Если мы будем считать каждую царапину катастрофой, они уже победили. Она резко затянула бинт чуть сильнее, чем нужно. Влад поморщился. — Ай. — Прости. — Ничего. Она ослабила повязку. — Ты не понимаешь, как они работают. — Тогда объясни. Хани молчала. Влад не торопил. Он уже научился: если надавить, она закроется. А если дать ей время — иногда произнесёт то, что долго держала внутри. Она аккуратно закрепила бинт и села напротив. — Коготь Пантеры не просто нападает, — сказала Хани тихо. — Они изучают. Сначала смотрят, как ты двигаешься и где появляешься. Потом — чего боишься. Потом — что защищаешь. А потом строят ловушку так, чтобы ты сам вошёл в неё. Влад посмотрел на разобранный передатчик. — Музей. Автомат с напитками. Механические птицы. — Да. — Три проверки. — И каждая была точнее предыдущей. — Значит, следующая встреча будет уже не проверкой. Хани ничего не ответила. Потому что он был прав. Она встала и подошла к окну. Дождь стекал по стеклу тонкими дорожками. На улице не было никого, но теперь это не успокаивало. Пустота порой могла быть хуже толпы. В толпе враг хотя бы должен был прятаться. В пустоте он мог смотреть прямо. — Хани, — сказал Влад. — Что они хотят от тебя на самом деле? Она коснулась пальцами стекла. — То, что создал мой отец. — Твою систему трансформации? — Да. И не только её. — А что ещё? Хани закрыла глаза. И тогда, как часто бывало в последние дни, её память не спросила разрешения. Она просто открыла дверь в прошлое. Сначала был свет. Мягкий, белый, почти утренний. Не такой, как в бою. Не вспышка после команды "Honey Flash!", не режущее сияние клинка, не неон Токио после дождя. Это был свет лаборатории. Чистый. Тёплый. Хани помнила его странно: не чем-то внешним, как когда человек вспоминает давно забытую комнату, а как будто сама комната когда-то была частью её. Запах озона. Стеклянные панели. Линии проводов. Ровный гул приборов. Чьи-то шаги по гладкому полу. И голос. — Хани, ты меня слышишь? Она открыла глаза. Перед ней стоял мужчина в белом халате. Не старый, но уставший. С тёмными волосами, местами тронутыми серебристой сединой, внимательными глазами и улыбкой, в которой всегда было немного печали. Доктор Кисараги. Её отец. Она тогда ещё не знала, что значит это слово. Отец. Для обычного человека оно приходит раньше памяти. Оно живёт в голосе, в руках, в привычке, в детстве. Для Хани оно пришло вместе с первым пробуждением. Она помнила, как попыталась поднять руку. Движение было неловким, слишком точным и одновременно чужим. Доктор Кисараги сразу заметил. — Медленнее, — сказал он. — Не торопись. Твоё тело новое для тебя. Тело. Она повернула голову. На стекле напротив отразилось лицо девочки. Светлые волосы, широко открытые глаза, губы, которые ещё не знали, как улыбаться. — Кто... я? — спросила она. Голос прозвучал тихо и ровно, почти механически, но доктор Кисараги не испугался. Наоборот, его глаза стали влажными от какого-то одного ему известного предчувствия. — Ты Хани, — сказал он. — Хани Кисараги. — Хани. — Да. — Я... человек? Вопрос повис в пространстве лаборатории. Тогда она ещё не понимала, насколько он будет важным. Доктор Кисараги сел рядом, чтобы смотреть ей не сверху вниз, а прямо в глаза. — Ты создана искусственно, — сказал он честно. — Но это не значит, что ты вещь. — Тогда что я? Он улыбнулся. — Моя дочь. Слово вошло в неё не как команда. Как тепло. Как импульс, не предусмотренный электронной программой. Она не знала, как его обработать, куда поместить, каким параметром измерить. Но оно осталось. Дочь. Хани Кисараги. Она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла неуверенной. Доктор Кисараги засмеялся — тихо, облегчённо. — Вот так. Уже лучше. В следующие дни он учил её всему. Не только ходить, говорить, читать, различать цвета и звуки. Он учил её быть собой. Показывал город за окном лаборатории. Объяснял, почему люди спешат утром. Почему смеются. Почему плачут. Почему иногда говорят одно, а чувствуют другое. Он приносил ей книги, музыку, маленькие сладости, хотя она сначала не понимала, зачем нужно есть что-то не для поддержания энергии, а просто ради удовольствия. — Потому что жизнь состоит не только из необходимости, — говорил он. — А из чего ещё? — Из выбора. Это слово она тоже запомнила. Выбор. Оно стало вторым после слова «дочь». А потом пришёл день, когда доктор Кисараги впервые показал ей систему. В глубине лаборатории стояла капсула, окружённая приборами. На экранах двигались схемы, энергетические волны, сложные формулы. В центре лежал небольшой элемент, похожий на прозрачный кристалл, внутри которого мерцал свет. — Это сердце системы, — сказал доктор. Хани посмотрела на него. — Сердце? — Не настоящее сердце. Но от этого не менее важное. Оно позволяет тебе менять форму, адаптироваться, защищаться. Я назвал это виртуально-элементной системой трансформации. — Зачем оно создано? Доктор Кисараги долго молчал. Потом сказал: — Потому что мир опаснее, чем я хотел бы. И потому что есть люди, которые не остановятся, если им дать силу. — А ты даёшь силу мне. — Да. — Почему? Он положил руку ей на плечо. — Потому что я верю, что ты выберешь защищать. — А если нет? В его взгляде не было страха. — Тогда это всё равно будет твой выбор. И я буду любить тебя. Хани тогда не понимала, как можно любить того, кто может выбрать неправильно. Теперь понимала. И от этого воспоминание становилось больнее. — Хани? Голос Влада вернул её в кафе. Она открыла глаза. Дождь всё ещё шёл. Но теперь окно перед ней отражало не только улицу, а её собственное лицо — бледное, напряжённое, со спадающими на плечи волосами, которые она почти не чувствовала на плечах. — Ты как будто ушла куда-то, — сказал Влад. Она повернулась к нему. — Вспомнила. — О нём? Хани кивнула. — О твоём отце? Ещё один кивок. Влад не задал следующий вопрос сразу. Он встал, включил чайник, достал две чашки. Сначала сделал простое, бытовое движение — как будто хотел вернуть её в настоящее не словами, а звуком воды, скрипом шкафчика, теплом лампы. Потом сел рядом. — Расскажешь? Хани смотрела на свои руки. — Он создал меня. Но никогда не говорил со мной как с вещью. Для него я была не проектом. — Дочерью. Она подняла глаза. — Да. Влад мягко улыбнулся. — Это многое объясняет. — Что? — Почему ты такая. — Какая? — Сильная, когда нужно сражаться. И очень осторожная, когда нужно доверять. Хани отвела взгляд. — Доверие опасно. — Но без него тоже опасно. Она не ответила. Влад заметил, как её пальцы чуть дрожат. — Ты сказала, Коготь Пантеры хотел забрать систему. Они напали на лабораторию? Хани напряглась. Тишина стала плотнее. — Да. И память снова взяла её за руку. В тот день шёл дождь. Хани поняла это уже потом. Тогда в лаборатории не было окон в нижнем секторе, но звук воды проникал через вентиляционные шахты. Тихий, постоянный, как шорох старой плёнки, намотанной на катушки проектора. Доктор Кисараги работал за главным пультом. На экране перед ним вращалась схема трансформационного модуля. Хани сидела неподалёку и читала книгу. Она уже знала больше. Умела задавать вопросы, спорить, смеяться. Иногда раздражалась, когда отец слишком долго проверял её показатели. Иногда делала вид, что не слышит, когда он просил быть осторожной. Почти как обычная дочь. Почти. — Хани, — сказал он вдруг. Она подняла голову. — Да? — Если однажды я попрошу тебя уйти, ты должна уйти сразу. — Почему? — Потому что иногда послушание спасает жизнь. — А выбор? Он посмотрел на неё. — Выбор начинается там, где ты жива. Она нахмурилась. — Ты говоришь странно. — Я говорю как отец, который слишком много знает. Она отложила книгу. — Опять эти люди? Доктор Кисараги не ответил. Это и было ответом. Хани уже слышала название — Коготь Пантеры. Шёпотом. В обрывках разговоров. В зашифрованных сообщениях, которые отец читал ночью. Она знала, что они охотятся за его разработками, что им нужна технология трансформации, что они не считают её человеком. Объект. Экспериментальная модель. Прототип. Эти слова однажды мелькнули на перехваченном документе. После этого она два дня почти не разговаривала. Отец тогда сказал: — Они могут называть тебя как угодно. Это не меняет того, кто ты. — А кто я? — Та, кто сделает свой выбор сама. В тот вечер тревога началась без предупреждения. Сначала мигнул свет. Потом все экраны одновременно погасли. Через секунду лаборатория утонула в красном аварийном освещении. Сирена резанула воздух. Доктор Кисараги вскочил. — Хани, ко мне! Она уже бежала. Дверь в дальнем конце коридора взорвалась, резко вылетев внутрь коридора. В лабораторию ворвались фигуры в масках. Чёрные костюмы, металлические когти, оружие, странные гибкие силуэты, будто человеческие тела были переделаны под хищников. Одна из них шла впереди. Высокая женщина в тёмном плаще. Лицо скрыто маской, но улыбку было слышно даже в голосе. — Доктор Кисараги, — сказала она. — Вы слишком долго заставляли нас ждать. Отец встал перед Хани, закрывая её собой. — Уходите. — Как грубо. Мы пришли за тем, что принадлежит будущему. — Вам это не принадлежит. — Всё принадлежит тем, кто способен взять. Женщина перевела взгляд на Хани. — А вот и она. Маленькое чудо. Маленькое, но совершенное оружие. Хани почувствовала, как внутри поднимается холодная злость. — Я не оружие. Женщина засмеялась. — Конечно. Оружие всегда так говорит, пока не попадёт в руку, которая будет им пользоваться. Доктор Кисараги резко нажал кнопку на пульте. За спиной Хани открылась аварийная панель. — Беги! — крикнул он. — Нет! — Хани! Фигуры в масках двинулись вперёд. Отец активировал защитное поле. Синяя энергетическая дуга ударила между ними и нападавшими. Несколько врагов отлетели назад, но женщина в плаще только подняла руку. Её когти прошли сквозь поле, как через ткань. — Устаревшие игрушки, доктор. Хани бросилась к отцу, но он развернулся и схватил её за плечи. — Слушай меня. Ты должна жить. — Я могу помочь! — Ты ещё не готова. — Тогда сделай меня готовой! Это были резкие слова. Детские. Испуганные. Отец будто постарел за одну секунду. — Прости, — сказал он. Он нажал что-то на её браслете. Мир вспыхнул. Впервые. Трансформация была не красивой. Не героической. Она отразилась болью, светом, шумом, разрывающим сознание на части. Тело перестраивалось, система просыпалась, энергия проходила через каждую клетку. Хани закричала. Когда свет погас, она стояла уже в боевой форме. Короткие ярко-красные волосы, объёмное строгое каре. Взгляд, полный не наивной растерянности, а смелого боевого духа. Облегаюший красный костюм и высокие белые сапожки. Клинок в руке. Она смотрела на своё отражение в разбитом стекле и не узнавала себя. Женщина в плаще медленно захлопала в ладони. — Прекрасно. Вот теперь ты похожа на то, ради чего мы пришли. Отец крикнул: — Хани, беги! Но она не побежала. Она атаковала. Первый бой был хаотичным. Она двигалась быстрее, чем думала. Тело знало то, чему разум ещё не научился. Клинок отражал удары, ноги сами находили опору, прыжки уносили её от когтей и пуль. Она победила нескольких врагов — но не понимала, как. Она защищала отца. Только это имело значение. Но врагов было слишком много. Один удар пришёлся по панели управления. Второй — по энергетическому блоку. Лаборатория содрогнулась. С потолка посыпались искры. Доктор Кисараги бросился к центральному модулю. — Нет! — крикнула женщина. — Не смейте! Он вытащил кристалл, управляюший системой, и спрятал его в небольшой кулон — амулет, который Хани видела раньше у него на столе. — Хани! Она обернулась. Он бросил амулет ей. Она поймала. — Сохрани это, — сказал отец. — И сохрани себя. — Папа — Взрыв оборвал её голос. Не самый сильный. Не последний. Но достаточный, чтобы разделить их. Потолочная балка рухнула между ними. Огонь поднялся стеной. Женщина в плаще исчезла в дыму, но её смех остался эхом звучать в разбитой лаборатории, в которую отец Хани вложил когда-то всё, что у него было. Доктор Кисараги стоял по другую сторону пламени. — Хани, уходи! — Нет! — Это мой последний приказ как создателя. Она застыла на месте. Он посмотрел на неё уже не как учёный. Как отец. — И моя последняя просьба как отца. В этот момент она поняла разницу. Приказ можно нарушить. Просьбу — нет. Хани отступила. Слёзы мешали видеть. Она не знала, были ли они настоящими, биологическими, механически возможными или невозможными. Ей было всё равно. Она бежала по аварийному тоннелю, сжимая амулет в руке. За спиной рушилась лаборатория. За спиной оставался отец. За спиной рождался воин — Милашка Хани. И будто бы умирала просто дочь, которая ещё вчера читала книгу в белом свете лаборатории. Когда воспоминание отпустило, Хани уже не сидела у окна. Она опустилась на пол кафе, спиной к стойке, с закрытыми глазами. Влад стоял рядом на коленях и держал её за плечи, не сильно, только чтобы она понимала: она здесь. Не там. Здесь. — Хани, дыши, — говорил он. Она резко вдохнула. Воздух вошёл в грудь болезненно. — Я здесь, — тихо сказал Влад. — Ты в кафе. Со мной. Всё хорошо. Она открыла глаза. Лампа. Стойка. Дождь. Влад. Настоящее вернулось не сразу. Оно собиралось в сознании кусками. — Прости, — прошептала она. — За что? — Я... — Ничего. Не надо. Он сел рядом, не отпуская её взгляда. — Это был флешбек? Хани кивнула. — О лаборатории? Снова кивок. Влад побледнел. — Ты видела его смерть? Она долго молчала. — Я видела, как он остался там. Влад не стал исправлять. Иногда «остался» было страшнее, чем «умер». Хани достала из-под воротника тонкую цепочку. На ней висел небольшой амулет — старый, потёртый, с едва заметной трещиной по краю. Влад видел его раньше, но не придавал значения. Теперь он понял. — Это тот самый? — Да. Она положила амулет на ладонь. Внутри, если смотреть под углом, будто мерцала слабая искра. — Он сказал сохранить это. Я не знаю, что именно внутри. Часть системы. Часть памяти. Возможно, ключ. — И Коготь Пантеры знает? — Они знают, что он существует. Но, возможно, не знают, что он у меня. Влад посмотрел на амулет. — После третьей встречи они уже могли догадаться. — Да. — Тогда его надо спрятать. Хани сжала амулет в ладони. — Я не могу. — Почему? — Потому что это последнее, что осталось от него. Влад замолчал. Он понимал это слишком хорошо. У него тоже были вещи, которые нельзя было просто спрятать. Старый шлем брата. Ключ от мастерской. Фотография, которую он не показывал никому. Вещи иногда были не вещами. Они были мостами. — Тогда не прячь, — сказал он. — Но давай хотя бы поймём, что это. Хани посмотрела на него. — Как? — В кафе есть старый подвал. Там раньше была мастерская дяди. Остались приборы. Не лаборатория твоего отца, конечно, но кое-что проверить можно. — Это опасно. — Всё опасно. — Влад. — Я не предлагаю вскрывать амулет молотком. Просто посмотреть, есть ли сигнал, частота, излучение. Если Коготь Пантеры может его отследить, нам нужно знать. Хани хотела отказаться. Но в его словах была логика. И ещё — забота, которую он пытался спрятать под практичностью. — Хорошо, — сказала она. Подвал кафе оказался тесным, пыльным и удивительно живым по ощущениям. Там пахло металлом, старой древесиной, машинным маслом и временем. На стенах висели инструменты, часть заржавевшая, часть аккуратно очищенная. В углу стоял верстак с лампой, рядом — коробки с деталями, старый осциллограф, радиоприёмники, разобранный двигатель и несколько ящиков с надписями, сделанными рукой Влада. «Не трогать». «Ни в коем случае не трогать». «Может взорваться». Хани задержала взгляд на последней. — Это шутка? — Отчасти. — Влад. — Я был моложе. — Насколько? — Запись сделана на прошлой неделе. Она неожиданно улыбнулась. И эта улыбка была нужна им обоим. Влад включил лампу над верстаком. Жёлтый круг света упал на амулет. Хани положила его осторожно, будто боялась причинить боль не металлу, а памяти. Влад подключил приборы. — Я буду сканировать только снаружи. — Если что-то пойдёт не так — — Я отойду. — Ты не отойдёшь. — Да, но я хотел, чтобы это прозвучало обнадёживающе. Он начал работу. Приборы сначала молчали. Потом стрелка индикатора дрогнула. Влад нахмурился. — Интересно. — Что? — Он излучает слабый сигнал. Очень слабый. Не постоянный. Как будто просыпается только рядом с тобой. Хани наклонилась ближе. Амулет едва заметно светился. — Это началось после возвращения в Токио, — сказала она. — Раньше не светился? — Нет. — Может, в городе что-то активировало? — Или Коготь Пантеры. Влад переключил частоту. Приёмник зашипел. Сначала только шум. Потом сквозь помехи прорезался голос. Слабый. Далёкий. Почти стёртый временем. — ...Хани... Она окаменела. Влад медленно поднял глаза. — Это... Голос снова пробился через шум. — ...если ты слышишь это... значит, система памяти начала восстановление... Хани не двигалась. Лицо стало таким бледным, что Влад испугался. — Папа, — прошептала она. Приёмник трещал. Голос доктора Кисараги был повреждён, местами почти исчезал, но его невозможно было спутать. — ...я не знаю, сколько тебе удастся вспомнить... я спрятал часть данных в амулете... не для войны... для тебя... Хани сжала край верстака. Влад хотел выключить, но она резко сказала: — Нет. Он оставил. Голос продолжал: — ...Коготь Пантеры будет искать не только систему трансформации... они будут искать доказательство, что ты способна выбирать вопреки программе... Хани... твоё сердце не ошибка... Помехи усилились. — ...если рядом с тобой появятся люди, которым ты доверяешь... не считай их слабостью... Хани закрыла рот рукой. Влад застыл. — ...сила, которая не умеет любить, становится оружием для нападения... сила, которая любит, может стать защитой... Сигнал начал исчезать. — ...живи, моя девочка... Последние слова были почти шёпотом. — ...не только сражайся... живи... Приёмник резко замолчал. В подвале стало тихо. Слишком тихо. Хани стояла неподвижно. Потом медленно взяла амулет в руки. Сначала Влад подумал, что она снова уйдёт в воспоминания. Но она не ушла. Она была здесь. Просто внутри неё что-то наконец откликнулось — не ломаясь, а открываясь. Слёзы появились тихо. Без рыданий. Одна, потом другая. Хани отвернулась, но Влад уже увидел. — Прости, — сказала она. Он подошёл ближе. — Не извиняйся. — Я не должна... — Должна. Она посмотрела на него. — Что? — Ты должна плакать, если больно. Должна злиться, если страшно. Должна помнить его, если любила. Это не делает тебя слабее. Хани пыталась удержаться. Не получилось. Влад осторожно обнял её. Не резко. Не так, чтобы забрать пространство. Он просто был рядом, и этого оказалось достаточно. Хани сначала стояла напряжённо, будто не знала, можно ли позволить себе опереться на другого человека. Потом медленно, почти несмело, положила лоб ему на плечо. — Я оставила его, — прошептала она. — Он попросил тебя жить. — Я убежала. — Ты выполнила его просьбу. — Мне всё равно больно. — Знаю. И это «знаю» было самым честным, что он мог сказать. Они стояли так долго. Под старой лампой, среди инструментов, проводов и пыли, в подвале кафе, которое снова стало убежищем — не потому, что враг не мог его найти, а потому, что здесь впервые боль не нужно было прятать. Позже, когда они поднялись наверх, ночь уже полностью опустилась на Токио. Дождь прекратился. На улице блестел мокрый асфальт. В лужах отражались вывески. Где-то вдалеке звучала сирена, но далеко, как напоминание, а не угроза. Хани сидела у стойки, держа амулет в ладони. Влад поставил перед ней чашку чая. — Плохой чай? — спросила она тихо. — Стабильно плохой. Она сделала глоток. — Уже лучше. — Ты просто привыкаешь. Несколько секунд они молчали. Потом Хани сказала: — Он знал. — О чём? — Что однажды рядом со мной может появиться кто-то. Кто станет важным. Влад не сразу ответил. — И что ты думаешь? Она посмотрела на него. — Думаю, он был прав. Влад замер. Хани тоже поняла, что сказала больше, чем собиралась. Но не забрала слова назад. В этот момент старый телефон у стойки зазвонил. Один раз. Второй. Третий. Звук был резким, чужим, почти неприличным после всего, что только что произошло. Влад медленно подошёл и поднял трубку. — Кафе "Вдох". Он слушал несколько секунд. Лицо изменилось. Хани сразу встала. — Кто? Влад медленно протянул ей трубку. — Это... тебя. Хани взяла. Сначала в трубке был только шум. Потом раздался женский голос. Тот самый. Тягучий. Насмешливый. — Как трогательно, Хани. Призрак учёного снова заговорил? Хани похолодела. — Кто ты? — Пока — та, кто знает, что амулет проснулся. Хани сжала трубку. — Если ты тронешь Влада— — Ах, опять Влад. Ты повторяешься. — Покажись. — Скоро. Но не сегодня. Сегодня я хотела только поблагодарить тебя. — За что? Голос улыбался. — За то, что ты сама активировала то, что мы искали. На линии раздался тихий щелчок. Потом голос произнёс: — Передай мальчику, чтобы берег руку. В следующий раз нам понадобится не его кровь. А его страх. Связь оборвалась. Хани медленно опустила трубку. Влад стоял рядом. — Они слышали? Она посмотрела на амулет. Слабый свет внутри него погас. — Нет, — сказала она. — Не слышали. — Тогда откуда знают? Хани подняла глаза. И в них уже не было растерянности. Только боль. И решимость. — Потому что амулет послал сигнал. Влад понял. — Значит, теперь они точно знают, что он у тебя. — Да. — И придут за ним. Хани надела цепочку обратно. — Пусть приходят. — Хани... Она посмотрела на него. Она всё ешё была в обычной форме — длинные золотистые волосы, усталое лицо, мокрые от слёз глаза. Но внутри уже поднималась другая Хани. Та, что держала клинок. Та, что не пряталась. Та, что впервые услышала голос отца не как приказ из прошлого, а как разрешение жить. — Они хотели найти моё сердце, — сказала она тихо. — Теперь пусть узнают, что оно умеет защищаться. За окном, на крыше дома напротив, один раз мигнул зелёный огонёк механической птицы. Но Хани уже смотрела туда. Птица не успела взлететь. Вспышка света прорезала кафе. — Honey Flash. Через открытое окно на улицу вылетела Милашка Хани. Короткие ярко-красные волосы вспыхнули в ночи. Клинок сверкнул. Один точный удар — и механическая птица рассыпалась искрами над мокрым асфальтом. Влад выбежал следом к двери. Хани стояла под уличным фонарём, и вокруг неё медленно падали обломки. Она подняла с земли маленький металлический глаз-камеру. Раздавила его каблуком. — Больше никаких наблюдений, — сказала она. Вдалеке, в темноте города, словно ответ, на экране рекламного щита на секунду вспыхнул знак Когтя Пантеры. Потом исчез. Влад подошёл к Хани. — Это было приглашение? Она посмотрела на ночной Токио. — Нет. — А что? Хани сжала амулет. — Предупреждение. Над городом поднимался пар. Дождь ушёл, но воздух всё ещё был влажным, тяжёлым, наэлектризованным. Где-то глубоко под улицами Коготь Пантеры уже готовил следующий ход. А в старом кафе "Вдох" снова горел свет. Теперь Хани знала: прошлое не просто вернулось. Оно заговорило голосом отца. И вместе с этим голосом проснулось то, чего Коготь Пантеры боялся больше любой трансформации. Не оружие. Не технология. Не боевая форма Милашки Хани. А девочка, которую когда-то назвали дочерью. И которая теперь сама выбирала, за кого сражаться.