Милашка Хани: Сердце против Когтя

В тот день Токио впервые за долгое время выглядел почти мирным. Не по-настоящему мирным — Хани уже не верила таким обманам. Но город умел притворяться убедительно. Утром над крышами поднялось светлое небо, лужи после ночного дождя начали высыхать, а на улицах снова слышались обычные звуки: звон велосипедов, голоса школьников, гул автобусов, продавцы у лавок, радио из открытых окон. Кафе "Вдох" тоже казалось спокойным. На первый взгляд. Влад сидел за столом у окна и переписывал в тетрадь вчерашние наблюдения. Перед ним лежали листы с набросками амулета, схемами приборов, заметками о реакции сердца внутри Хани и несколькими подчеркнутыми словами: «Не приказ». «Не страх». «Выбор». «Доверие». Хани стояла у стойки, держа чашку чая, и смотрела не на улицу, а на эти записи. В своей обычной форме она выглядела мягче, чем в бою. Светлые волосы свободно спадали на плечи, лицо было спокойным, но в глазах оставалась настороженность. За последние дни она научилась просыпаться не от шума, а от тишины. Тишина слишком часто означала, что кто-то за ней наблюдает. — Ты снова смотришь в окно, — сказал Влад, не отрываясь от тетради. — Просто смотрю. — Хани, ты за минуту успела проверить улицу, крышу напротив и, кажется, подозрительно оценить голубя на проводе. Она чуть повернула голову. — Голуби тоже бывают странными. — После механических птиц я даже спорить не буду. Он усмехнулся, но продолжил писать. Хани подошла ближе и посмотрела на тетрадь. — Что ты там всё записываешь? Влад прикрыл тетрадь ладонью, будто записи могли выдать его раньше времени. — Пытаюсь сделать вид, что у нас есть план. — И получается? — Пока больше похоже на список причин для беспокойства. Но зато аккуратный список. Хани наклонилась ближе. — «Сердце. Выбор. Доверие». — Да. Звучит серьёзно, правда? — Звучит так, будто ты уже жалеешь, что ввязался. Влад посмотрел на неё. — Не жалею. Она не сразу ответила. Эта простая фраза прозвучала тише, чем шутка, но тяжелее любого обещания. На верхней строчке Влад написал: «Если сердце реагирует не на угрозу, а на выбор, значит, Коготь Пантеры будет пытаться подменить выбор страхом». Эта мысль была слишком точной. И поэтому неприятной. — Ты быстро понял, — сказала она. — Мне бы хотелось понимать медленнее. Но после робота из автомата с напитками, механических птиц и Леди Силкен мозг сам начинает соображать быстрее. Хани опустила взгляд. — Они не остановятся. — Знаю. — Следующий шаг будет тоньше. — Потому что грубая сила не сработала? — Потому что Силкен поняла, что грубая сила вызывает у меня сопротивление. А доверие... Хани не договорила. Влад поднял глаза. — Что доверие? Она помолчала. — Знаешь, что хуже страха? — Что? — Доверие. Влад нахмурился. — Странный выбор. — Страх хотя бы честный. Он приходит резко, и ты сразу понимаешь: перед тобой опасность. А доверие... оно не кричит. Не ломает дверь. Просто однажды оказывается рядом, садится напротив, наливает тебе плохой чай — и ты уже не знаешь, в какой момент перестала быть одна. Влад опустил взгляд. — Чай, между прочим, становится лучше. — Нет. Просто я к нему привыкаю. Он хотел улыбнуться, но улыбка вышла слишком незаметной. Хани коснулась амулета под воротником. Он был спокоен. Не светился. Но Хани уже знала: тишина не означала пустоту. Иногда тишина была ожиданием. На занятия они пошли разными дорогами. Так было разумнее. Хани вошла через главные ворота величественной школы Сент-Шапель, стараясь выглядеть обычной ученицей, насколько это вообще было возможно после разрушенного музея, появления странной консультантки по безопасности и слухов, которые множились быстрее, чем учителя успевали их запрещать. Влад появился позже у соседнего корпуса. Он не подошёл к ней, только коротко кивнул издалека, делая вид, будто случайно смотрит в сторону. Хани ответила таким же едва заметным движением. Нацуко, стоявшая рядом, тут же оживилась. — Это тот парень? Хани повернулась к ней. — Какой парень? — Тот самый. С мотоциклетным шлемом. Я уже видела, как он смотрит в твою сторону. — Он просто знакомый. Нацуко прищурилась. — «Просто знакомый» не смотрит так, будто готов драться с целой школой, если кто-то тебя обидит. Хани не сразу нашла, что ответить. — У него такой взгляд. — Очень удобное объяснение. — Зато правдивое. — Не полностью. Хани вздохнула. Нацуко улыбнулась, но потом стала серьёзнее. — Слушай, я не знаю, что происходит. И я понимаю, что ты не расскажешь. Но после того инцидента в музее... и после появления этой Сайондзи... Будь осторожна. Хани посмотрела на неё внимательнее. — Ты тоже заметила? — Что она странная? Да. Она улыбается как человек, который заранее знает ответ на вопрос, который ещё не задал. Это было слишком точное описание Леди Силкен. — Если она будет спрашивать обо мне, — сказала Хани, — не говори ничего лишнего. Нацуко замерла. — Значит, всё серьёзно. — Возможно. — Хани. — Пожалуйста. Нацуко медленно кивнула. — Хорошо. Но ты тоже не исчезай без объяснений каждый раз, когда что-то происходит. Я не железная. Хани едва заметно улыбнулась. — Я постараюсь. И только произнеся это, она поняла, насколько странно прозвучали эти слова. Не «обещаю». Постараюсь. Потому что в её жизни даже простое возвращение после уроков уже не было чем-то гарантированным. Госпожа Сайондзи не появлялась в школе до полудня. И это тревожило сильнее, чем если бы она ходила по коридорам весь день. Хани обратила внимание на пустой кабинет, в котором вчера принимала консультантка. Дверь была закрыта. На стекле висела табличка: «Проверка безопасности. Не входить». Она прошла мимо один раз. Потом второй. На третий раз остановилась. За дверью было тихо. Слишком тихо. Она уже подняла руку, чтобы коснуться ручки, когда за спиной раздался голос: — Если ты сейчас откроешь эту дверь, я сделаю вид, что пришёл вовремя и спас ситуацию. Хани не обернулась сразу. — Ты не должен быть в этом корпусе. — Знаю. Поэтому стараюсь выглядеть так, будто точно знаю, куда иду. — Влад. — Ладно. Я хотел убедиться, что ты не решила в одиночку проверить кабинет женщины, которая вчера пыталась превратить нас в эксперимент. Хани посмотрела на дверь. — Я только думала. — У тебя опасное выражение лица для человека, который «только думает». Она медленно опустила руку. — Ты стал осторожнее. — Это влияние плохой компании. — Моей? — Когтя Пантеры. Твоя компания лучше. Она не ответила, но её взгляд смягчился. Влад это заметил. — Нам нужно поговорить там, где не будет проводов, приборов и подозрительных зеркал. — То есть не в кафе. — И не в подвале. Я всё ещё не доверяю твоему взгляду, когда ты смотришь на амулет рядом с осциллографом. — Тогда где? Влад поднял глаза к лестнице. — Крыша. После уроков там тихо. Хани посмотрела на него внимательно. — Ты предлагаешь стратегическую точку наблюдения или пытаешься сделать это красивым? Он смутился. — Можно совместить? Она отвернулась, но улыбку скрыть не успела. — Сначала я проверю выходы. — Конечно. Романтика по твоим правилам. Она резко взглянула на него. — Романтика? Влад кашлянул. — Я сказал это слишком уверенно. — Да. — Тогда пусть будет просто разговор на крыше. Хани задержала на нём взгляд. — После занятий. — Хорошо. — И без глупых рисков. — Постараюсь. — Влад. — Хорошо. Без глупых рисков. День тянулся медленно. Слишком медленно. Хани сидела на уроках, но мысли постоянно возвращались к предстоящему вечеру. Это раздражало. Она привыкла ждать боя, нападения, сигнала тревоги. Ожидание разговора оказалось куда сложнее. Что ей сказать Владу? Что сердце внутри неё реагирует на него? Она уже сказала это. Что ей страшно? Он уже знал. Что ей становится спокойнее рядом с ним? Вот это было труднее. Потому что стоило произнести подобное, и это ощущение становилось реальнее. А всё реальное Коготь Пантеры мог увидеть, измерить, атаковать. Но разве молчание защищало? Леди Силкен была права в одном: чувство не исчезает, если не назвать его. Оно просто остаётся внутри и начинает звучать громче. После последнего урока школа постепенно опустела. Коридоры наполнились другим шумом: стук закрывающихся шкафчиков, голоса учеников, шаги учителей, скрип дверей. Потом всё стихло. Солнце уже клонилось к закату, длинные полосы света ложились на пол и стены, делая старое здание почти золотым. Хани поднялась на крышу первой. Дверь открылась с тяжёлым скрипом. Наверху было тихо. Крыша школы Сент-Шапель оказалась просторнее, чем она ожидала. Невысокое ограждение, несколько вентиляционных шахт, старая скамья у стены, металлическая сетка вдоль края. С одной стороны виднелся школьный двор, с другой — город, уходящий к горизонту. Токио вечером был другим. Днём он спешил. Ночью сиял неоновыми огнями. А в этот час между светом и темнотой он будто ненадолго становился честным, настоящим. Неон ещё не забрал улицы полностью, но окна уже загорались одно за другим. На мокрых крышах оставались следы прежних дождей. Где-то вдали двигалась линия скоростного поезда, похожая на светящуюся нить. Хани обошла крышу, проверила углы, дверь, соседние здания. Ничего. Слишком красиво. Слишком спокойно. Она уже почти решила, что именно поэтому надо уходить, когда дверь снова скрипнула. Влад вышел на крышу, держа в правой руке небольшой бумажный пакет. — Я не опоздал? — На три минуты. — Я считал это почти точностью. — Почти. Он подошёл ближе и поставил пакет на скамью. — Принёс булочки. Не знаю, уместно ли есть на крыше школы во время обсуждения планов тайной организации, но мне кажется, мы уже нарушили более серьёзные правила. Хани посмотрела на пакет. — Ты всегда приносишь еду, когда не знаешь, что сказать? — Часто. Еда даёт время подумать. — И помогает? — Не всегда, но хотя бы вкусно. Она села на скамью. Влад сел рядом, оставив между ними небольшое расстояние. Не слишком большое, чтобы казаться чужими. Не слишком маленькое, чтобы навязываться. Хани заметила это. И почему-то оценила. Несколько минут они ели молча. Ветер трогал её волосы, приносил с улицы запах влажного бетона, старого железа и остывающего после насыщенного дня города. Снизу доносились приглушённые голоса последних учеников, потом хлопнули ворота, и школа окончательно опустела. — Здесь красиво, — сказал Влад. — Да. — Ты часто бывала на крышах? — В бою — да. Он посмотрел на неё. — А просто так? Хани задумалась. — Не помню. — Тогда будем считать, что сегодня первый раз. Она тихо усмехнулась. — У тебя странная привычка делать обычные вещи значимыми. — Может, они и есть значимые. Просто люди привыкают. Хани посмотрела на город. — Отец говорил что-то похожее. Что жизнь состоит не только из необходимости. — Он был прав. — Да. Она произнесла это спокойно, но Влад почувствовал, как много стоит за этим коротким словом. Некоторое время они молчали. Потом Влад сказал: — Знаешь, чего она добивается? — Чтобы я ошиблась. — Не только. Она хочет, чтобы ты перестала верить даже таким вечерам. Чтобы крыша, закат, тишина — всё казалось ловушкой. Хани посмотрела на город. — Возможно, это и есть ловушка. — Возможно. Но если мы уйдём только потому, что боимся, она уже получит своё. — Ты хочешь сказать, что сидеть здесь и есть булочки — это сопротивление Когтю Пантеры? Влад посмотрел на пакет. — В нашем случае — почти героический поступок. Хани тихо усмехнулась. — Очень странная война. — Зато мы пока выигрываем этот вечер. Эти слова попали точно в цель. Хани хотела возразить, что минуты отдыха не важны, когда враг где-то рядом. Что безопасность важнее. Что доверие слишком рискованно. Но голос отца снова всплыл в памяти: «Не только сражайся. Живи». Она посмотрела на Влада. — Ты правда думаешь, жить — это тоже сопротивление? Он кивнул. — В нашем случае — да. «Нашем». Это слово уже не резало. Оно становилось привычным. И опасно тёплым. Хани сжала амулет в ладони через ткань блузки. Он был спокойным. Но где-то глубже, внутри неё самой, сердце отозвалось почти незаметным теплом. Не страхом. Не тревогой. Не скачком. Просто тихим подтверждением: этот момент настоящий. Влад заметил, что она изменилась в лице. — Опять реакция? Она не стала отрицать. — Да. Он напрягся. — Из-за меня? — Рядом с тобой. — Это разные вещи? — Да. Он кивнул. — Тогда хорошо. Хани посмотрела на него с удивлением. — Почему хорошо? — Потому что я не хочу быть причиной сбоя. Но если рядом со мной тебе легче слышать себя... это не звучит плохо. Она долго молчала. — Ты слишком спокойно принимаешь невозможное. — Я не принимаю это спокойно. Просто выбираю не убегать. Она смотрела на него, и ветер поднимал лёгкие пряди у её лица. — Ты думаешь, я правда смелый? — спросил Влад после паузы. Хани посмотрела на него. — Нет. Он удивлённо моргнул. — Спасибо за честность. — Ты боишься. Но всё равно остаёшься рядом. Это другое. Влад долго смотрел на город. — Иногда мне кажется, что я остаюсь не потому, что смелый. А потому что однажды уже не вышел, когда должен был. — Из-за брата? Он кивнул. — Я не хочу снова слышать шум наверху и сидеть внизу, убеждая себя, что ничего не могу сделать. Хани тихо спросила: — Почему тебе страшно именно из-за меня? Влад ответил не сразу. Он смотрел на её руку, лежащую рядом на скамье, потом на вечерний город, будто там можно было найти более безопасные слова. — Потому что я уже не умею думать о тебе как о человеке, который просто появился в моей жизни, случайно встретившись со мной взглядом на станции. Хани не отвела глаз в сторону. — А как? — Как о той, кого я боюсь потерять. Сердце внутри Хани отозвалось сильнее. Не больно. Но так ясно, что она почти испугалась. Влад сразу заметил её реакцию. — Прости. Я не хотел... — Нет. Она остановила его. Не рукой. Голосом. — Не извиняйся. Он замолчал. Хани опустила глаза. — Когда ты так говоришь... внутри всё отзывается. Влад сразу напрягся. — Больно? — Нет. — А как, страшно? Она чуть улыбнулась, но очень грустно. — Немного. Потому что это не похоже на сбой. — А на что похоже? Хани долго молчала. — На правду. А с ней сложнее, чем с врагами. Она смотрела на свои пальцы, сжатые на коленях. — Я всю жизнь боялась, что если что-то внутри меня можно измерить, значит, оно ненастоящее. Отец создал моё тело. Создал систему. Спрятал сердце. Коготь Пантеры хочет использовать всё это. Иногда мне кажется, что даже мои чувства могут оказаться частью чужого плана. Влад слушал, не перебивая. — Но когда ты говоришь, что я тебе важна... это не похоже на команду. И не похоже на ловушку. — А на что похоже? Хани долго искала слова. — На то, что я могу выбрать поверить в твои слова. Влад совсем тихо сказал: — И что ты выбираешь? Она не ответила сразу. Солнце почти скрылось за крышами. Небо стало розово-серым, потом фиолетовым. Внизу начали загораться фонари. Где-то далеко прозвучал школьный колокол, хотя занятия давно закончились. Хани повернулась к нему. — Я выбираю остаться здесь. Сейчас. Это было не признание в обычном смысле. Но для неё — даже нечто большее. Влад понял. Он не стал тянуться к ней сразу, не сделал резкого движения, не нарушил хрупкость момента. Просто медленно положил здоровую руку на скамью между ними. Не коснулся её, не потянулся первым — просто оставил ладонь открытой, рядом. — Я не буду брать твою руку, если ты не хочешь, — сказал он тихо. Хани посмотрела на его ладонь. Внутри поднялась волна страха. Если она возьмёт его за руку, сердце снова отзовётся. Если сердце отзовётся, Коготь Пантеры может это заметить. Если Коготь Пантеры заметит... Она закрыла глаза. «Страх потери не должен решать вместо любви». — А если хочу, но боюсь? — спросила она. — Тогда можно бояться и всё равно попробовать. Она помолчала. Потом медленно положила свою руку в его. Очень осторожно. Будто касалась не пальцев, а границы между прошлым и будущим. Влад не сжал сразу. Только дал ей привыкнуть. Потом мягко накрыл её пальцы своими. Сердце внутри Хани отозвалось. На этот раз не вспышкой. Не тревогой. Не резким скачком, который заставил бы приборы вздрогнуть. А ровным, глубоким теплом, будто внутри неё загорелся маленький свет — не для боя, не для трансформации, не для защиты от удара. Просто потому, что рядом был человек, которому она решилась доверять. Хани замерла. Влад сразу почувствовал это. — Что случилось? Она не убрала руку. — Ничего плохого. — Сердце? Хани кивнула, почти удивлённо. — Оно не рвётся, не вспыхивает, не пугается. Просто... светит ровно. Влад боялся даже сжать её пальцы сильнее. — Значит, ему не страшно? Хани посмотрела на их руки. — Кажется, впервые за долгое время — нет. И в этот момент ей стало страшно сильнее, чем во время боя. Потому что бой можно выиграть. А такое мгновение можно только потерять. — Хани, — сказал Влад осторожно. — Мы не обязаны прямо сейчас всё объяснять. — Что именно? Он смутился, но не отвёл взгляда. — Это. Нас. То, что происходит. Она молчала. — Вокруг нас и так слишком много тех, кто хочет всё назвать, измерить и использовать. Я не хочу быть ещё одним. Хани сжала его руку чуть крепче. — Спасибо. — За что? — За то, что даёшь мне время. Ветер стал прохладнее. Влад снял с плеч школьную куртку и хотел накинуть ей, но Хани покачала головой. — Я не замёрзла. — Я знаю. Просто хотел сделать что-то нормальное. — Нормальное? — Да. Не бить робота трубой. Не чинить передатчик. Не убегать из депо. Просто... предложить куртку. Хани посмотрела на куртку, потом на него. — Тогда хорошо. Он осторожно накинул куртку ей на плечи. Она была немного велика и пахла дождём, металлом и чем-то тёплым, что Хани уже начала связывать с Владом. Они снова замолчали. Но теперь молчание не было тяжёлым. Оно было живым. На соседней крыше, далеко за вентиляционными трубами, маленький объектив медленно сфокусировался. Не зелёный огонёк. Не механическая птица. Крошечное устройство, встроенное в старую телевизионную антенну, почти не излучало сигнала. Оно только записывало. Изображение было неидеальным: вечерний свет, расстояние, помехи от городских линий. Но на экране в подземном зале Когтя Пантеры было видно достаточно. Хани и Влад сидели на школьной крыше. Её рука в его руке. Её лицо — спокойнее, чем раньше. Амулет под тканью почти не светился, но чувствительный прибор улавливал другое: ровный внутренний отклик. Не всплеск страха. Не аварийную реакцию. Стабильный резонанс. Леди Силкен стояла перед экраном, сложив руки на груди. Рядом с ней техник в маске проверял данные. — Реакция подтверждена, — сказал он. — Но нестабильности нет. Силкен прищурилась. — Повтори. — Сердце откликается на объект Влад. Но не входит в режим перегрузки. Напротив, показатели выравниваются. Силкен молчала. На экране Влад что-то сказал. Хани улыбнулась. Силкен сжала пальцы. — Значит, он не только вызывает реакцию. — Верно. — Он стабилизирует её. — Предварительно — да. В комнате стало тихо. Для Когтя Пантеры это было не трогательно. Не красиво. Не романтично. Это было открытием. Если страх мог расшатать сердце внутри Хани, доверие могло его укрепить. А значит, Влад был не просто рычагом давления. Он мог стать защитой от их воздействия. И это делало его гораздо опаснее. — Подготовить отчёт, — сказала Силкен. — Устранить объект? Она резко повернулась. — Нет. Техник замер. Силкен снова посмотрела на экран. — Если убрать его сейчас, Хани замкнётся. Сердце уйдёт глубже, и мы потеряем доступ. Нет. Его нужно не убрать. Она улыбнулась холодно. — Его нужно забрать. Хани не знала, что за ними наблюдают. Или, точнее, не позволила себе знать. Где-то на краю сознания тревога всё ещё держала дозор. Она заметила бы резкое движение, вспышку, звук, запах озона, щелчок механических крыльев. Но маленький объектив на антенне был слишком далеко. А этот вечер был слишком нужен. — Влад, — сказала она тихо. — Да? — Если однажды они попытаются использовать тебя, чтобы открыть сердце внутри меня... Он повернулся к ней. — Они попытаются. — Я знаю. — И ты хочешь сказать, что мне нужно уходить? — Нет. Он удивился. Хани сама удивилась не меньше. Но продолжила: — Раньше я сказала бы именно это. Уходи. Спрячься. Держись подальше. Но отец сказал... защита не должна становиться клеткой. Влад слушал очень внимательно. — Я не хочу держать тебя рядом своим страхом, — сказала Хани. — И не хочу отталкивать, будто так смогу всё исправить. Влад молчал. — Ты должен выбирать сам. Не из жалости. Не из чувства вины. Не потому что сердце внутри меня на тебя реагирует. А потому что ты правда этого хочешь. Он посмотрел на неё очень серьёзно. — Я хочу. — Даже сейчас? — Особенно сейчас. Хани закрыла глаза на секунду. — Даже зная, что будет опасно? — Да. — Даже если они придут за тобой? — Тогда будем думать, как не дать им выиграть. — Это не ответ. — Это мой ответ. Она посмотрела на него, и в её взгляде было столько тревоги, что он стал серьёзнее. — Я не обещаю быть героем, — сказал Влад. — Это было бы глупо. — Влад... — Нет, правда. Я буду бояться. Могу ошибиться. Могу не знать, что делать. Но я могу обещать другое. — Что? — Не прятать от тебя правду. Если мне страшно — скажу. Если больно — скажу. Если я не справляюсь — тоже скажу. Чтобы между нами не оставалось пустого места, куда Силкен сможет положить свою ложь. Эти слова оказались важнее, чем он мог понять. Потому что ложь действительно всегда начиналась в пустоте. Там, где кто-то промолчал. Там, где другой додумал. Там, где страх оказался быстрее доверия. Хани кивнула. — Тогда я тоже буду честной. — Сейчас? Она посмотрела на город. — Сейчас. Влад замер. Хани говорила медленно: — Мне страшно, когда ты рядом. Потому что тогда мне есть что терять. Но когда тебя нет рядом, мне страшнее. Потому что я начинаю снова думать, что должна справляться одна. Влад не перебил. — Я не знаю, что это значит. Не знаю, как назвать то, что происходит. Но сердце внутри меня откликается на тебя не только из страха. Сегодня... оно было спокойным. Она посмотрела на него. — И я хочу запомнить это. Влад ответил не сразу. Потом очень тихо сказал: — Тогда запомним вместе. Он не поцеловал её. Не потому что не хотел. А потому что понял: для Хани это было бы слишком быстро. Слишком много после всего, что произошло. Вместо этого он просто остался рядом, держа её руку в своей. И в тот момент именно это было самым сильным. Над крышей зажглись первые звёзды, почти незаметные в городском небе. Токио шумел внизу, огромный, мокрый, живой. Где-то там Леди Силкен готовила следующий шаг. Где-то под землёй Коготь Пантеры изучал их молчание, их прикосновения, их доверие. Но на этой крыше, в этот короткий вечер, Хани впервые позволила себе не быть только целью. Не быть только оружием. Не быть только дочерью учёного, за которой охотятся. Она была просто Хани. Девушкой, сидящей на школьной крыше рядом с парнем, который держал её за руку так, будто не пытался спасти, удержать или понять до конца. А просто был рядом. И сердце внутри неё отвечало на это тихим, ровным светом. Когда они спустились с крыши, школа была почти тёмной. Влад шёл впереди на полшага, освещая лестницу маленьким фонариком. Хани держала его куртку на плечах и почему-то не спешила возвращать. У двери на нижний этаж она остановилась. — Что? — спросил Влад. Хани прислушалась. Тишина. Но теперь она знала: не всякая тишина враг. — Ничего, — сказала она. Они вышли во двор. Воздух был прохладным, пахло мокрыми листьями и вечерним городом. У ворот Влад остановился. — Я провожу тебя до кафе, — сказал он. Хани подняла бровь. — После всего, что было, это звучит смело. — Или очень неразумно. Но я стараюсь подать это красиво. — Вообще-то я должна провожать тебя. — Тогда пойдём вместе и оба сделаем вид, что охраняем друг друга. Хани посмотрела на него и тихо улыбнулась. — Так честнее. — Вот видишь. Я иногда говорю умные вещи. — Иногда. Они пошли по улице рядом. Не слишком близко. Но теперь между ними уже не было прежней осторожной пустоты. И за много кварталов от них, в движущейся машине с затемнёнными окнами, Леди Силкен смотрела на последний кадр записи. Хани в куртке Влада. Их руки почти соприкасаются. Тёплый вечерний свет. Силкен выключила экран. — Начинаем подготовку к восьмому этапу, — сказала она. Водитель в маске спросил: — Цель прежняя? — Нет. Силкен посмотрела на огни города. — Теперь цель — не Хани. Она улыбнулась. — Теперь цель — Влад. Машина свернула в тёмный переулок и исчезла. А Хани в этот момент шла рядом с Владом и впервые за долгое время не смотрела на каждую крышу. Она смотрела вперёд. И это тоже было её выбором.