Диагностика чувств

Сеул, Университетская больница «Сэраним». 07:30. Отделение торакальной хирургии. — ...и запомните, стажёры, — голос профессора Кима прорезал утреннюю тишину ординаторской, как скальпель — гниющую брюшину, — страх — это роскошь. Страх перемен, страх ошибиться, страх, что пациент умрёт у вас на столе, превращает вас из хирурга в уборщика, который подтирает лужи. Уборщики нужны. Но не в моей операционной. Ким Тэхён стоял у флипчарта в безупречно белом халате, даже в половине восьмого утра выглядя так, будто его отфотошопили на обложку GQ Korea. Ему было тридцать пять, он заработал репутацию «Золотых рук Пучхона», и за последние десять лет ни один интерн не осмелился подать ему кофе без сахарницы строго справа. Тэхён не любил перемены. Перемены значили хаос. Хаос значил летальный исход. Он любил, когда всё лежало на своих местах: скальпели — по возрастанию размера, студенты — молчат и кивают, его личная жизнь — отсутствует (потому что женщины капризны, а мужчины... нет, не будем об этом, доктор Ким). — Сегодня у нас новый практикант, — сухо бросил он, поправляя часы на запястье. — Из Национального Сеульского университета. Чон Чонгук. Я настоятельно прошу вас не спрашивать его, знаком ли он с BTS. Потому что если я услышу эту шутку ещё раз, я лично пришью ваши голосовые связки к толстой кишке. В ординаторской нервно хихикнули. Дверь открылась. И вошёл Он. Чон Чонгук был... неправильнм. Слишком красивым для студента-медика (татуировка на шее, выглядывающая из-под ворота формы, серьга-кольцо в ухе, которая бликовала в лампах дневного света), слишком наглым (он не вошёл — он вкатился, будто в дораме про мафию), и слишком молодым. Двадцать два года. Боже, Тэхён помнил себя в двадцать два — он тогда боялся трогать печень пациента, а этот парень выглядел так, будто вчера выиграл чемпионат мира по подкатам. — Здравствуйте, сонбэним, — улыбнулся Чонгук, и в этой улыбке было всё: кроличьи зубы, ямочки на щеках и обещание больших проблем. Тэхён внутренне сжался. «Спокойно. Он просто студент. У него печень в шоке, почки — студенческие, наверняка пропиты. Мы проведём обход, унизим его парой латинских терминов, и он уйдёт плакать в туалет. Стандартная схема.» — Чон Чонгук, — ледяным тоном произнёс Тэхён, даже не глядя на его личное дело. — Радиация вашего таланта меня пока не ослепила. Что вы знаете о дифференциальной диагностике расслаивающей аневризмы аорты? Любой нормальный студент должен был побледнеть, начать заикаться и уткнуться в пол. Чонгук же наклонил голову, скользнул взглядом по фигуре Тэхёна (задержавшись на его талии — чёрт, почему он задержался?) и ответил: — Это когда стенка аорты говорит: «Я устала, я ухожу», и расслаивается. Интересно то, что у 30% пациентов первый симптом — не боль, а страх. Будто сердце чует разрыв раньше, чем МРТ. Кстати, у вас кофе растворимый или зерновой? Я принёс с собой вьетнамский лювак. Говорят, хорошо для нервных. В комнате воцарилась тишина, в которой можно было услышать, как у Тэхёна лопается последний нерв. «Он… он смеет шутить? Он принёс мне кофе из какашек хорька? И при чём тут страх?» — За мной, — рявкнул Тэхён и вышел в коридор, надеясь, что парень просто исчезнет. Чонгук не исчез. Он шёл за ним, как хвост кометы: пахло от него мятой и дешёвым табаком, и каждый его шаг звучал насмешкой. 08:45. Обход в кардиологическом отделении. — Вот это пациент, — Тэхён ткнул пальцем в историю болезни мужчины 56 лет. — Постоперационный перитонит на фоне неудачной лапароскопии. Что вы сделаете, студент Чон? Используйте мозг, если он у вас есть. Чонгук подошёл к кровати. Взял руку пациента — осторожно, нежно, так, будто держал котёнка. Тэхён заметил, что у того длинные пальцы пианиста и кольцо-серп на мизинце. — Расскажите, как вы себя чувствуете? — спросил Чонгук у больного, и голос его вдруг стал мягким, почти интимным. Пациент, которого Тэхён за три дня так и не смог разговорить (мужик был угрюм, как Ким Чен Ын на совещании), вдруг выдал: — Доктор, мне страшно. Мне кажется, если я усну — не проснусь. Чонгук кивнул. Подмигнул пациенту. — Это нормально. Знаете, как говорит профессор Ким? «Страх — роскошь». Но я вам скажу по секрету: профессор сам боится больше всех. Только он боится не смерти пациента. Он боится, что его идеальный порядок нарушит какая-нибудь случайность. Например, я. Тэхён замер у дверей. «Что. Он. Сказал?» Пациент слабо улыбнулся. Впервые за три дня. Чонгук обернулся. Посмотрел на Тэхёна в упор, и в этом взгляде не было подчинения. В нём была игра. Кошки с мышкой, только непонятно — кто тут кот. — Доктор Ким, — сказал Чонгук, подходя вплотную. Так близко, что Тэхён почувствовал тепло его дыхания на своей щеке. — Вы знаете, почему я попросился именно к вам на практику? Тэхён подавил желание отшатнуться (отступать значит проигрывать). — Это какая-то ошибка ординатуры, которую я сейчас исправлю. — Нет, — Чонгук улыбнулся той самой улыбкой с ямочками. — Я читал вашу диссертацию о микрохирургии периферических нервов. Там на 40-й странице, в сноске, вы написали: «Самая сложная операция — это не перешить аорту, а признать, что твоя методика устарела». Вы боитесь перемен. А я тот самый переменный фактор. Всадите мне скальпель в спину за наглость, но я вас переупрямлю. Он развернулся и пошёл к выходу, покачивая бёдрами в узких штанах. Тэхён остался стоять, чувствуя, как пульс отбивает чечётку где-то в горле. «Он гей? — в панике подумал Тэхён. — Он… флиртует? Со мной? Это какая-то новая форма дедовщины? Или…Стоп. Почему у меня горит лицо? Почему я смотрел на его задницу? Почему у меня сейчас кризис ориентации в 35 лет, блядь, из-за какого-то практиканта с серьгой?» Тэхён медленно выдохнул и пошёл в ординаторскую, чтобы выпить корвалол прямо из пузырька. В кармане его халата завибрировал телефон — сообщение от неизвестного номера. Текст: «Сонбэним, вы забыли у меня вашу ручку. Она пахнет вашими духами. Приду завтра верну. Спокойной ночи!» Ручка была любимая, серебряная Montblanc, подарок отца. Тэхён стиснул зубы и напечатал ответ: «Это клиническое нарушение. Вы не имеете права брать личные вещи врача. Вернёте сейчас.» Ответ пришёл через три секунды: «Не могу. Я уже дома. Лежу и думаю о вас. Не волнуйтесь, ручку я почищу языком. Она же стерильная или нет?» Тэхён уронил телефон на пол. Впервые за десять лет практики ему захотелось вызвать скорую не для пациента, а для себя. «Господи, — подумал он, глядя в потолок операционной, где висела лампа в виде гигантской безжалостной линзы. — За что? Я просто хотел тишины, порядка и чтобы никто не трогал мои прямые кишки. И прямой… хм… ориентации.» За дверью как будто послышался смех Чонгука, который тот даже не пытался скрыть. Кризис начался. На третьи сутки практики Чон Чонгука Ким Тэхён понял, что совершил роковую ошибку. Он не выгнал его в первый же день. Сейчас они стояли в лифте. Вдвоём. В девяти квадратных метрах стерильного алюминия, зеркал и запаха хлоргексидина. Тэхён жал кнопку «Открыть», но двери, словно издеваясь, не реагировали. Лифт застрял между четвёртым и пятым этажом. — Кажется, мы в ловушке, — жизнерадостно сообщил Чонгук, прислоняясь спиной к поручню. Его халат сегодня был расстёгнут на верхнюю пуговицу настолько, чтобы была видна татуировка на ключице. «Rather be dead than cool». «Лучше быть мёртвым, чем крутым». Ирония судьбы. — Это не ловушка. Это техническая задержка, — процедил Тэхён, нажимая кнопку вызова диспетчера. Тишина. — Я вызову аварийную службу. — Вызовете. Через полчаса, — Чонгук достал телефон и сфотографировал Тэхёна. Вспышка ударила в глаза. — У вас сейчас лицо, как у кота, которого суют в ванну. Очень мило. — Удалите. — Не удалю. Пойдёт в мою коллекцию «Профессор Ким в состоянии, близком к оргазму от бешенства». Тэхён медленно повернулся. Он был выше. На десять сантиметров. И сейчас использовал каждый из них, чтобы нависнуть над наглым студентом. — Чон Чонгук, — голос ледяной, как жидкий азот. — Я не знаю, что у тебя за игра. Может, ты пытаешься самоутвердиться. Может, у тебя комплекс отца. Может, ты просто социопат. Но я твой руководитель. Я человек, который поставит тебе оценку за практику. Одно моё слово и ты будешь чистить унитазы в клинике для бездомных в Инчхоне. Ты понял? Чонгук не отшатнулся. Он придвинулся. Теперь их разделяло пять сантиметров. Тэхён чувствовал мятное дыхание, видел каждую ресницу, заметил маленький шрам над губой как у героя аниме. И странное, пугающее спокойствие в глазах парня. — Вы бы никогда так не сделали, сонбэним, — тихо сказал Чонгук. — Потому что я единственный, кто не боится вас. Вам это нравится. Нравится, что кто-то смотрит на вас не как на «Золотые руки», а как на человека, у которого, возможно, тоже есть пульс. И ещё... — он скользнул взглядом по губам Тэхёна, — у вас сейчас зрачки расширены. Это не гнев. Вы не злитесь. Вы заведены. Тэхёна бросило в жар. Всё тело предало его. Пульс зашкалил, ладони вспотели, а где-то внизу живота — нет, нет, НЕТ, только не это — заворочалось что-то тёплое и давно забытое. Он отступил на шаг. Упёрся спиной в зеркальную стену. — Ты... — выдохнул он. — Ты больной. — Диагноз поставили на глаз? — усмехнулся Чонгук. — А я думал, вы хирург высшей категории. Для точного диагноза нужны анализы. Лифт дёрнулся. Двери открылись. Тэхён вылетел в коридор, как пробка из шампанского, и почти бегом направился к своей ординаторской. За спиной раздался спокойный голос: — Ручку я вам всё-таки вернул. Положил в карман вашего халата. Только не ищите при всех будет неловко. Тэхён замер. Сунул руку в карман. Нащупал Montblanc. И... маленький листок бумаги, свёрнутый в трубочку. Он развернул его, когда зашёл в ординаторскую и запер дверь. На листке было написано каллиграфическим почерком: «Попробуйте сегодня уснуть, не думая о том, как я целую вашу шею. Спойлер: не получится.» Тэхён рухнул на стул и уставился в потолок. Он прожил тридцать пять лет. Он перешивал аорты, когда они рвались, как гнилые шланги. Он держал в руках человеческие сердца — настоящие, тёплые, сокращающиеся.И ни разу, ни разу он не чувствовал себя таким беззащитным, как сейчас. «Может, я всё-таки гей? — в отчаянии подумал он. — Или би? Или... старый извращенец?» Он достал телефон и в поисковой строке набрал: «признаки бисексуальности у мужчин после 30 тест». Передумал. Стер. Набрал: «как пережить влюблённость в студента, который младше на 13 лет». Стер. Набрал: «Чон Чонгук дорама актёр» — нет, это уже клиника. Он отшвырнул телефон, достал из сейфа бутылку виски (аварийный запас для особо тяжёлых дней), налил в кружку с надписью «Хирург года» и выпил залпом. В дверь постучали. — Доктор Ким? — голос медсестры. — Там пациент из 404-й палаты, у него швы разошлись, нужна ваша консультация. Тэхён вытер губы. Поправил халат. Натянул маску спокойствия, как бронежилет. — Иду. В коридоре он столкнулся с Чонгуком. Тот стоял, облокотившись о стену, и листал что-то в телефоне. Увидел Тэхёна и улыбнулся. Спокойно, уверенно, будто знал какой-то великий секрет Вселенной. — Добрый вечер, — сказал он проходящей мимо медсестре, но смотрел при этом только на Тэхёна. — Передайте в 404-й, я сейчас зайду. Нужно кое-что… обсудить с руководителем. Медсестра кивнула и ушла. Чонгук подошёл к Тэхёну вплотную. Тихо, так чтобы никто не услышал: — Вы пили. Виски. Пахнет за три метра. И у вас на воротнике пятно от него, — он протянул руку и провёл пальцем по воротнику белого халата. — Быть великим хирургом и так бояться собственных чувств. Грустно. И немного мило. Тэхён перехватил его запястье. Сжал. Сильнее, чем следовало. — Ещё одно слово, — прошептал он сквозь зубы, — и я зашью тебе рот кетгутом. Я не шучу. — А я и хочу, чтобы вы не шутили, — выдохнул Чонгук, и его зрачки вдруг стали огромными, как у ребёнка перед Новым годом. Они стояли так несколько секунд. Коридор был пуст. Где-то вдалеке пикал кардиомонитор. За окном темнело. Тэхён отпустил его руку. Развернулся. И ушёл в сторону 404-й палаты, чувствуя спиной этот взгляд тяжёлый, горячий, неотступный. «Если он сделает ещё один шаг, — подумал Тэхён, — я...» Он не знал, что он сделает. И это пугало больше всего.