Диагностика чувств

23:47. Ночная смена. Подсобка на пятом этаже. У Тэхёна тряслись руки. Впервые в жизни. Он только что закончил экстренную операцию аппендэктомию у ребёнка, всё прошло идеально, но когда он снимал перчатки и бросил взгляд на стекло операционной, за которым стоял Чонгук и смотрел на него так, будто раздевал взглядом, Тэхён понял: всё. Точка невозврата пройдена. Он пришёл в подсобку, чтобы успокоиться. Выпить воды. Подумать о плане эвакуации. Но Чонгук, конечно, был здесь. Сидел на старом кожаном диване, который помнил ещё интернов начала нулевых, с телефоном в руках. Но не листал ленту — читал. Распечатанные листы. Тэхён узнал их сразу: своя диссертация. Страница 40. Та самая сноска. Чонгук поднял голову. Улыбнулся, но не той кроличьей, зубастой улыбкой, а другой. Тихой. Почти нежной. — Вы молодец, сонбэним, — голос без привычной насмешки. — Вы правда боитесь перемен. Вы даже в диссертации признались. А людям говорите, что страх — роскошь. Как вам не стыдно? Тэхён закрыл дверь. Защёлкнул замок. Повернулся. — Ты... зачем ты это читаешь? — Чтобы понять вас, — Чонгук отложил листы. Встал. — Вы думаете, я просто так пришёл? Потому что мне скучно? Потому что я люблю унижать профессоров? — А зачем? — Тэхён не узнавал свой голос: хриплый, надломленный. — Чтобы доказать, что ты можешь получить любого? Что ты крутой студентик, который уложил в постель самого Ким Тэхёна? Чонгук приблизился. Медленно. Как хирург к разорванной артерии зная, что одно резкое движение убьёт всё. — Нет, — он подошёл вплотную. Посмотрел снизу вверх. — Я пришёл потому что увидел вас на конференции два года назад. Вы выступали с докладом о торакальной хирургии. У вас дрожал голос, когда вы говорили о пациенте, которого не смогли спасти. Вы тогда сказали: «Мы не боги. Мы просто люди, которые слишком боятся ошибиться, чтобы позволить себе расслабиться». Я влюбился в этот страх. В вас. И ждал два года, чтобы попасть на вашу практику. Тэхён замер. В голове белый шум, как на старом телевизоре. Два года. Этот мальчишка ждал два года. Ему было двадцать, когда он впервые увидел Тэхёна. Двадцать. Совсем ребёнок. — Это ненормально, — прошептал Тэхён. — Ты болен. Я старый. — Вам тридцать пять. Вы в расцвете сил. И вы хотите меня так же, как я хочу вас, — Чонгук коснулся пальцами его запястья. Нащупал пульс. — Сто двадцать ударов в минуту. Тахикардия. А вы ещё не сделали ни одного движения. Тэхён дышал тяжело, как после марафона. Каждый вдох отдавался где-то в паху, и он ненавидел себя за это. — Если ты сейчас поцелуешь меня, — прохрипел он, — я не смогу остановиться. Я не хочу быть тем, кто... — А я и не прошу вас останавливаться, — выдохнул Чонгук прямо в его губы. И Тэхён сломался. Он вжал Чонгука в стену грубо, по-животному, так, что с полки свалилась пачка с бинтами. Его руки, такие точные во время операций, сейчас дрожали, расстёгивая чужую рубашку. Три пуговицы отлетели, Чонгук только рассмеялся — коротко, всхлипом. — Моя любимая рубашка, сонбэним... — Зашью, — рыкнул Тэхён, впиваясь губами ему в шею. — Я врач, чёрт. Чонгук вцепился ему в волосы сильно, до боли на коже головы. Тэхён застонал. Стыд, паника, желание, всё смешалось в один комок, который пульсировал где-то в грудной клетке. — Ты пахнешь... — пробормотал Чонгук, зарываясь носом в его шею, — виски и антисептиком. Самое возбуждающее сочетание в моей жизни, странно. — Заткнись, — приказал Тэхён, целуя его. Грубо, в уголок рта, потом в губы жадно, неаккуратно, как подросток на заднем ряду кинотеатра. У Чонгука были мягкие губы и вкус кофе. И он целовался невероятно. Это было несправедливо. Чонгук ответил сразу, без робости, раскрывая рот, углубляя поцелуй. Язык скользнул по нёбу, и Тэхён выгнулся дугой, вжимая парня в стену ещё сильнее. — Не здесь, — прошептал Чонгук между поцелуями. — Диван. Сзади диван. Они упали на этот пыльный диван почти одновременно. Тэхён навис сверху, рассматривая Чонгука растрёпанного, с припухшими губами, с красным следом от засоса на шее, с этой дурацкой серьгой, которая сверкнула в тусклом свете. — Ты красивая, — вырвалось у Тэхёна, и он сам испугался своего голоса такого хриплого, такого честного. Чонгук моргнул. А потом улыбнулся настоящей, дрожащей улыбкой. — Я красивый, сонбэним. Мужской род. Но спасибо. — Идиот, — выдохнул Тэхён и снова поцеловал его, уже мягче, медленнее, проводя рукой по животу Чонгука, твёрдому, подтянутому, с лёгкой дорожкой волос, уходящей ниже пояса. Он расстегнул ширинку своих брюк одной рукой, привычка хирурга, всё делать быстро, а второй сжал пах Чонгука через ткань. Парень выгнулся и закусил губу, чтобы не закричать. — Тише, — прошептал Тэхён, склоняясь к его уху. — Стены тонкие. Ты же не хочешь, чтобы вся больница знала, как их звездный хирург занимается сексом со стажёром в подсобке? — А вы хотите? — выдохнул Чонгук, глядя на него мутными от возбуждения глазами. Тэхён не ответил. Вместо этого он стянул с Чонгука штаны вместе с бельём одним рывком, сильным и уверенным. Чонгук всхлипнул от резкости, но не сопротивлялся. — Вы же... вы же никогда не были с мужчиной? — спросил он вдруг, с испугом, который Тэхён в нём раньше не замечал. — Не был, — Тэхён достал из кармана халата маленький тюбик: медицинское средство, гель для интубационных трубок, стерильный лубрикант. Чисто случайно носил с собой. — Но я быстро учусь. Я же хирург. Чонгук нервно рассмеялся, но смех перешёл в протяжный стон, когда Тэхён коснулся его там — осторожно, вопреки всей своей грубости, очень осторожно. — Больно? — спросил Тэхён, замирая. В его голосе вдруг появилась такая уязвимость, что у Чонгука защемило сердце. — Нет, — Чонгук обхватил его лицо ладонями. — Просто... не останавливайтесь. Пожалуйста. Тэхён закрыл глаза и вошёл в него медленно, как учили на курсах лапароскопии плавно, без рывков, контролируя каждое движение. Чонгук выдохнул его имя почти беззвучно, одними губами. И это было в сто раз интимнее любого крика. Они двигались в такт — сначала неуверенно, потом быстрее, громче. Скользило отлично. Тэхён чувствовал каждую дрожь Чонгука, каждый его сдавленный стон, и это разрушало его. Не просто ориентацию. Не просто карьерные границы. Его. Он кончил первым уткнувшись лицом в плечо Чонгука, прокусив кожу до крови, чтобы не закричать. Чонгук последовал за ним через несколько секунд, выгибаясь и вцепляясь ногтями в спину Тэхёна. Потом была тишина. Только дыхание и писк кардиомонитора где-то далеко. Про то, что в геле лидокаин, они вспомнили только что, когда всё онемело. Тэхён откатился и лёг рядом, глядя в потолок. — Это была ошибка, — сказал он пустоте. — Гигантская хирургическая ошибка. Прямо как перепутать левую почку с правой. — Но вы же не перепутали, — тихо ответил Чонгук, прижимаясь к его плечу. — Вы сделали всё идеально. Как всегда. Тэхён хотел сказать что-то едкое, уничтожающее, чтобы вернуть контроль. Но вместо этого он просто притянул Чонгука к себе и уткнулся носом в его макушку. — Ты меня в тюрьму посадишь? — спросил он шёпотом. — За что? За отличный секс в рабочее время? — Чонгук хихикнул, и этот звук разбил остатки брони. — Нет. Но за то, что порвали мою любимую рубашку — да. Вы должны мне новую. Тэхён выдохнул. И вдруг впервые за много лет рассмеялся. Настоящим, хриплым, усталым смехом. — Чон Чонгук, ты идиот. — Ваш идиот, сонбэним, — Чонгук поцеловал его в подбородок. — Теперь уже ваш. 01:15. Посторонний шум в подсобке. Медсестра Пак, зашедшая за бинтами, услышала странные звуки и решила не открывать дверь. Она была опытной медсестрой. Она просто написала в чат ординаторской: «В подсобке на пятом — ЧП. Никому не заходить. Свободны». ЧП расшифровывалось как «Чонгук и Профессор». Но об этом никто никогда не узнает. 06:15. Та же подсобка. Рассвет за мутным окном. Тэхён проснулся от того, что у него затекла шея, а под боком было что-то тёплое, живое и очень наглое. Он открыл глаза. Чонгук спал, свернувшись калачиком на его груди, и выглядел при этом так, будто ему было не двадцать два, а пять. Ресницы дрожали, губы приоткрылись, и изо рта вырывалось едва слышное сопение. Рука Чонгука лежала на животе Тэхёна расслабленно, интимно, по-свойски. «Боже, — подумал Тэхён, чувствуя, как паника поднимается из желудка к горлу. — Боже, что я натворил. Я занялся сексом со студентом. В подсобке. На смене. Я профессор Ким Тэхён, чёрт возьми, я в журнале “Forbes Korea” был, а сейчас лежу с татуированным мальчиком на пыльном диване.» Он начал медленно вытаскивать руку из-под головы Чонгука. — Не смейте, — сонно пробормотал тот, даже не открывая глаз. — Вы меня разбудите, и я буду дуться весь день. А дуться я умею профессионально. У меня есть сертификат. — Какой сертификат? — растерянно переспросил Тэхён. — Шучу. Нет сертификата. Но дуться я буду, — Чонгук приоткрыл один глаз, блестящий и хитрый. — И ещё я расскажу всем, что профессор Ким храпит. — Я не храплю. — Храпите. Миниатюрно. Как мопс, которого придавило подушкой. Это было умилительно. Тэхён сел. Потёр лицо руками. В зеркале напротив он увидел себя помятого, с засосом на шее (Господи, засос! В тридцать пять лет!), с торчащими в разные стороны волосами. — У меня через два часа плановая операция, — сказал он пустым голосом. — А на шее — гематома. Спасибо. Чонгук приподнялся на локте, свесив длинные волосы на лицо. В мутном утреннем свете он был похож на что-то из средневековой живописи — грешный ангел, которого застукали за непотребством. — Это не гематома. Это засос. Разницу вы, как врач, должны знать, — он потянулся и бесстыдно зевнул. — Возьмите пластырь. Скажете, что поранились бритвой. — У меня гладко выбритое лицо. — Значит, бреетесь вы везде. Я не осуждаю, сонбэним. Тэхён бросил в него скомканной бумажной салфеткой. Чонгук поймал её на лету, рефлексы будь здоров, и рассмеялся. Ярким, утренним смехом, от которого у Тэхёна внутри что-то перевернулось. «Нет, — строго сказал он себе. — Нет. Это был секс. Просто секс. Стресс. Кризис среднего возраста. Гормональный всплеск. Никаких чувств.» Он встал, нашёл свои брюки, натянул халат поверх мятой рубашки. — Я ухожу. Ты выйдешь через десять минут. Мы не видели друг друга. Этого не было. Чонгук посмотрел на него с таким выражением, будто Тэхён только что сказал, что земля плоская. — Конечно, не было, — кивнул Чонгук с абсолютно серьёзным лицом. — Я спал один. На диване. Потому что мне стало плохо от переутомления. А вы меня нашли и сделали искусственное дыхание. Множественное. Везде. — Заткнись. — Уже ухожу, — Чонгук поднялся, абсолютно не стесняясь своей наготы, и Тэхён снова отвёл взгляд поздно, в мозг уже врезалось изображение. Тонированная кожа, родинка на бедре, маленькая татуировка в виде сердца чуть ниже талии. — И, сонбэним? Тэхён уже был у двери. — Что? — Вы забыли свою ручку, — Чонгук протянул ему Montblanc. — На этот раз я не буду её облизывать. Честное слово. Сегодня. Тэхён выхватил ручку и вылетел в коридор, чувствуя на спине взгляд, полный такого откровенного обожания, что хотелось провалиться сквозь пол. 08:00. Утренняя планерка. В ординаторской пахло кофе и паникой. — ...и поэтому мы меняем тактику ведения послеоперационных больных, — вещал заведующий отделением, но Тэхён не слышал ни слова. Он сидел в углу, сжимая в руках стаканчик с американо, и смотрел на дверь. «Он не придёт. Он опоздает. Или придёт и улыбнётся, и все увидят, и меня уволят, и я буду работать ветеринаром в провинции, и это будет справедливо.» Чонгук пришёл ровно в 8:00. В другой рубашке (запасной — надо же, предусмотрительный), аккуратно причёсанный, с табличкой «Практикант» на груди. Никто бы не подумал, что пять часов назад он задыхался под весом профессора Кима. Кроме самого профессора Кима. Чонгук сел напротив. Их взгляды встретились. Он подмигнул. Тэхён прожег в его лице дыру взглядом. — ...и доктор Ким, вы согласны? — вдруг спросил заведующий. — Что? Да. Абсолютно. Категорически да, — не моргнув глазом соврал Тэхён. Чонгук прикусил губу, чтобы не засмеяться. Тэхён возненавидел его за это. А потом возненавидел себя за то, как красиво Чонгук прикусывает губу. «Кризис, — подумал он. — У меня не кризис ориентации. У меня кризис всего. Я теперь буду реагировать на каждый его чих?» Планерка закончилась. Все потянулись к выходу, и тут Чонгук сделал то, от чего у Тэхёна остановилось сердце. Он подошёл к нему. Взял за воротник халата (при всех, при всех!), поправил его, а потом прошептал на ухо так, чтобы слышал только Тэхён: — У вас воротник вывернут. И засос видно. Пластырь вы так и не наклеили, — Тэхён похолодел, но Чонгук продолжил, и голос его вибрировал прямо у раковины уха: — Но вы выглядите сексуально. Просто чтобы вы знали. Тэхён выскочил из ординаторской, как ошпаренный, и спрятался в мужском туалете. Посмотрел на себя в зеркало. Пластыря не было. Засос сиял на шее, как ювелирное украшение. Воротник был вывернут. — Ты в порядке? — спросил он своё отражение. Отражение смотрело на него с бесконечной усталостью и лёгким любопытством. — Нет, — ответил он себе. — Но это уже неважно. 13:00. Операционная №2. Тэхён делал рутинную холецистэктомию. Всё шло по плану: наркоз, разрез, клипсы, отсечение. Его руки двигались сами, пока мозг прокручивал сцену из прошлой ночи на повторе. «Почему он так хорошо пахнет? Почему у него такая гладкая кожа? Почему я запомнил, где у него родинки?» — Доктор Ким, — позвала анестезиолог, — кровяное давление у пациента 90 на 60. — Введи мезатон, — механически ответил Тэхён. «А почему он так сладко стонет? И почему я хочу услышать это снова?» — Доктор Ким, желчный пузырь удалён. Ушиваем? — Да, — Тэхён моргнул. Увидел, что уже зашивает. — Да, конечно. Он закончил операцию быстрее обычного и вышел в коридор снимать перчатки. Там стоял Чонгук. С кофе. Две чашки. — Вам какой? — спросил он, как будто ничего не случилось. — С сахаром? Без? Со страхом и ненавистью к самому себе? — Со льдом, — ответил Тэхён, забирая обе чашки. — И молоком. Чонгук улыбнулся уголками губ. — Вы только что забрали обе. Значит, одну вы взяли для меня. Прогресс, сонбэним. Ещё пара дней, и вы признаете, что я вам нравлюсь. Тэхён отдал ему одну чашку. Сделал глоток. Американо был идеальным крепким, горьким, с нотками шоколада. — Ты мне не нравишься, — сказал он, глядя Чонгуку прямо в глаза. — Ты меня бесишь. Ты нарушаешь мой порядок. Ты тот самый хаос, которого я боялся всю жизнь. — Но? — Но... — Тэхён замолчал. Взял паузу, чтобы подобрать слова. — Но, возможно, иногда хаос нужен. Как дефибриллятор для остановившегося сердца. Больно. Страшно. Но без него смерть. Чонгук смотрел на него так, будто Тэхён только что прочитал стихотворение. А потом просто наклонился и чмокнул его в щёку. Прямо в коридоре. Перед постом медсестёр. — Ты с ума сошёл! — прошипел Тэхён, отскакивая. — А вы сказали «ты». Впервые. Без «студент Чон»,— Чонгук сделал глоток кофе, невинно хлопая ресницами. — Я просто праздную. Медсестра Пак, которая всё это видела, демонстративно повернулась к монитору и сделала громкость на компьютере погромче. «Ничего не вижу, ничего не знаю, у меня сегодня выходной», — читалось на её спине. Тэхён выдохнул. Потёр переносицу. И почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбку: маленькую, испуганную, но настоящую. — Ты невыносим, — сказал он. — Знаю, — ответил Чонгук. — Но вы всё равно будете меня терпеть. Потому что без меня вам скучно. Тэхён не нашёлся, что ответить. Потому что это была правда.