Диагностика чувств

Спустя три недели. Пятница, 19:47. Квартира Тэхёна. Они не договаривались о встрече. Просто после смены Тэхён сел в машину и вместо того, чтобы поехать домой, отдохнуть, выпить виски и сделать вид, что ничего не происходит, он набрал сообщение: «Ужин. Через час. Адрес скину». Чонгук ответил через три секунды гифкой с танцующим котом и словом «Идуууууу!». Теперь Тэхён стоял у собственной плиты и смотрел на разваренный и подгоревший рис, как на разорванную аорту. Он не умел готовить. Он умел резать, зашивать, клипсировать и игнорировать чувства. Но рис... рис был сильнее. В дверь позвонили. Тэхён выключил газ, вытер руки о полотенце (как перед операцией стерильность превыше всего) и открыл. Чонгук стоял на пороге в чёрной толстовке с капюшоном, джинсах с дырками на коленях и с огромным букетом белых хризантем. — Привет, — сказал он и протянул цветы. — Вы... ты сказал «ужин». Я подумал, что надо с цветами. Моя мама говорит, что в такие моменты нужны цветы. Это вроде как свидание? — Это не свидание, — автоматически ответил Тэхён, забирая букет. — Это... разбор клинического случая в неформальной обстановке. — Ах, вот оно что, — Чонгук вошёл внутрь, оглядывая квартиру. Светлую, стерильную, с книгами по анатомии на журнальном столике и ни одной личной фотографией. — Обычно на разборе клинических случаев не пахнет подгоревшим рисом. Но я не жалуюсь. — Рис не подгорел. Он... карамелизировался. — Карамелизированный рис? Это новый метод лечения гастрита? Тэхён хотел ответить что-то острое, но Чонгук уже стоял у стены, рассматривая дипломы и сертификаты в рамках. — Ты такой... весь из себя, — тихо сказал Чонгук, проводя пальцем по стеклу. — «Хирург года», «Премия Asan Medical Award». А где твои фотографии? Где твоя жизнь? — Моя жизнь здесь, — сухо ответил Тэхён, ставя цветы в вазу. — В операционной. — Нет, — Чонгук обернулся. — Твоя работа здесь. А жизнь... она сейчас смотрит на тебя из-под капюшона и очень хочет тебя поцеловать, но боится, что ты снова начнёшь говорить про «клинический случай». Тэхён замер. Ваза с хризантемами стояла на столе, белая и нелепая, как признание в любви от человека, который не умеет любить. — Садись, — сказал он глухо. — Я заказал пиццу. Рис не получился. Они ели пиццу на полу гостиной, потому что Тэхён не держал посуду для гостей, а Чонгук сказал, что «на полу романтичнее». Они пили пиво в стеклянных бутылках из горла (Тэхён впервые в жизни пил пиво из горла) и смотрели какой-то старый фильм, который Чонгук включил на своём телефоне, потому что у Тэхёна не было подписки на стриминг. — Ты живёшь как монах, — сказал Чонгук, жуя корочку. — У тебя даже телека нет. Я имею в виду, телевизора. Смарт-ТВ. — Мне не нужен телевизор. Я читаю. — Что? Медицинские журналы? — В том числе. Чонгук отложил пиццу, повернулся к Тэхёну лицом, поджав ноги по-турецки. — Ким Тэхён, — серьёзно сказал он. — Когда ты в последний раз делал что-то не для работы? Не для карьеры. Не для пациентов. Просто для себя? Тэхён задумался. Минуту. Две. — Не помню, — признался он наконец. — Тогда сейчас, — Чонгук взял его за руку. — Давай сделаем что-нибудь глупое. Прямо сейчас. — Например? — Например... — Чонгук оглядел комнату. — Потанцуем. — Нет. — Ты боишься? — Я не боюсь танцев. Я предпочитаю им здравый смысл. — А я предпочитаю тебя любого. Даже танцующего, — Чонгук встал, включил на телефоне какую-то медленную песню не К-pop, что-то джазовое, с саксофоном. — Вставай. Это не обсуждается. Тэхён встал. Не потому что хотел. А потому что отказать Чонгуку было невозможно, это как отказать урагану. Они стояли посреди гостиной. Чонгук положил руки ему на плечи. Тэхён на талию Чонгука (и это было странно, потому что обычно он вёл, но сейчас он чувствовал себя подростком на первых школьных танцах). — Ты напряжён, как струна, — прошептал Чонгук, прижимаясь ближе. — Расслабься. Это всего лишь танец. — Я не умею расслабляться. — А я научу, — Чонгук начал медленно покачиваться, увлекая Тэхёна за собой. — Просто двигайся за мной. Не думай. Почувствуй. Тэхён закрыл глаза. Саксофон лился из динамика. Пахло от Чонгука мятой и пиццей. И это было так по-человечески, так не-стерельно, что у Тэхёна защемило в груди. — Знаешь, — сказал Чонгук ему в плечо, — когда я смотрел на тебя, на той конференции, я подумал: «Этот человек слишком одинок, чтобы быть счастливым». Я хотел это исправить. Тэхён открыл глаза. Посмотрел вниз, на макушку Чонгука, на его уши с пирсингом, на эту дурацкую серьгу-кольцо, которая сегодня была с чёрным камнем. — Ты думаешь, что можешь исправить людей? — спросил он хрипло. — Это называется синдром спасателя. Лечится у психотерапевта. — А ты думаешь, что не заслуживаешь счастья, — парировал Чонгук, поднимая голову. Их лица были в сантиметре друг от друга. — Это называется комплексом самозванца. Тоже лечится. Но я могу попробовать быть твоим терапевтом. Бесплатно. С нестандартными методами. Он поцеловал Тэхёна мягко, почти невесомо. Без той животной страсти из подсобки. Иначе. Как будто просил разрешения. Тэхён ответил. Так же мягко. Провёл рукой по спине Чонгука, прижимая ближе, и почувствовал, как тот выдыхает ему в губы. — Я не знаю, что это, — прошептал Тэхён между поцелуями. — Я не знаю, как это называется. Я никогда... не чувствовал такого. — Это называется «нравится», — сказал Чонгук, касаясь его щеки. — А скоро это назовётся «люблю». Если ты, конечно, не сбежишь. А ты не сбежишь? Тэхён хотел сказать «не знаю». Хотел сказать «дай мне время». Хотел сказать «это неправильно, и мы оба об этом пожалеем». Вместо этого он сказал: — Не сбегу. Попробую не сбежать. Это максимум, что я могу обещать. Чонгук улыбнулся и в этой улыбке была такая благодарность, будто Тэхён только что согласился на пересадку сердца без страховки. — Этого достаточно, — сказал Чонгук и снова поцеловал его. Пицца остыла. Фильм закончился. Саксофон сменился случайным плейлистом. А они всё стояли в центре комнаты, обнявшись, как два человека, которые наконец перестали бояться. Два часа спустя. Та же квартира. Уже в спальне. — Ты уверен? — спросил Чонгук, глядя на Тэхёна снизу вверх. Волосы разметались по подушке, толстовка валялась на полу. — Потому что в прошлый раз... это было спонтанно и у меня онемела задница, а у тебя член. А сейчас ты трезв. И дома. И это... — Это осознанный выбор, — перебил Тэхён, нависая над ним. Его голос был низким, твёрдым как при постановке диагноза. — Я, Ким Тэхён, совершеннолетний и дееспособный гражданин, принял решение переспать с тобой, Чон Чонгук, по доброй воле. Акт подлежит юридической защите. Возражения? Чонгук моргнул. — Ты только что сделал предложение через секс? — Я сделал медицинскую документацию через секс. Возражения есть? — Есть, — Чонгук обхватил его лицо руками. — Ты слишком много говоришь. Поцелуй меня уже. Тэхён поцеловал. На этот раз всё было иначе. Неспешно. Изучающе. Он водил губами по его шее, ключицам, спускаясь ниже, запоминая каждый миллиметр, каждую родинку, каждое место, от которого Чонгук выгибался и сжимал простыни. — Ты... ты не обязан... — прошептал Чонгук, когда Тэхён поцеловал его в живот. — Я имею в виду, мы можем просто... — Я хирург, — сказал Тэхён, поднимая глаза. — Я люблю досконально изучать объект. Препарировать. Анатомировать. Не мешай мне заниматься наукой. Чонгук рассмеялся и смех перешёл в стон, когда Тэхён сделал то, о чём Чонгук боялся даже попросить. Потом они лежали в темноте, переплетённые и потные, и Тэхён гладил Чонгука по спине, чувствуя, как его веки тяжелеют. — Тэхён-сонбэним? — тихо позвал Чонгук. — Мм? — Можно я останусь до утра? Тэхён хотел сказать «нет». Хотел сказать «это нарушает границы». Хотел сказать «уходи, пока я не привык». Он сказал: — Оставайся. И провалился в сон. 03:24. Спальня Тэхёна. Тэхён спал. По-настоящему, глубоко, без снов впервые за много лет. Его тело было расслаблено, рука обнимала Чонгука за талию, и он даже немного похрапывал (на что Чонгук мысленно заметил: «Ну, не такой уж и миниатюрный храп, скорее среднестатистический»). Чонгук не спал. Он лежал с открытыми глазами и смотрел на потолок, переваривая случившееся. «Я в постели с Ким Тэхёном. Добровольно. Второй раз. Это сон?» — ...люблю... — вдруг пробормотал Тэхён во сне, прижимая Чонгука к себе сильнее. — ...твой смех... Чонгук замер. Сердце пропустило удар, потом другой, потом начало биться где-то в горле. — Что? — прошептал он, боясь пошевелиться. — ...не уходи... — Тэхён вздохнул и уткнулся носом ему в затылок. — ...не бросай меня... пожалуйста... Чонгук прикрыл глаза. В горле встал ком. Он знал, что утром Тэхён ничего не вспомнит. Или сделает вид, что не вспомнил. Он знал, что они ещё тысячу раз будут отрицать это, ссориться, доказывать, что «это просто секс». Но сейчас, в три часа ночи, под храп профессора Кима, Чонгук позволил себе поверить. — Я никуда не уйду, — прошептал он в темноту. — Даже если ты выгонишь меня сто раз. Я приду сто первый. Потому что я люблю тебя. Идиота. Тэхён во сне улыбнулся. И Чонгук понял, что пропал окончательно. Утро. 07:15. Тэхён проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Открыл глаза, Чонгук сидел на кровати, уже одетый, с двумя чашками кофе. — Я сходил в кафе за углом, — сказал он небрежно. — У тебя в холодильнике только йогурты без вкуса и забытое яблоко. Я решил, что мы заслуживаем нормальный завтрак. Тэхён сел. Поморгал. Его волосы торчали во все стороны, лицо было помятым, а на губах застыла какая-то странная улыбка. Он не помнил, что сказал во сне. Но чувствовал себя так, будто выиграл в лотерею, о существовании которой даже не подозревал. — Ты... остался? — спросил он хрипло. — Остался, — Чонгук протянул ему кофе. — И завтра останусь. И послезавтра. Если ты не против. Тэхён взял кофе. Глотнул. Американо был идеальным. — Я против, — сказал он. — Но я устал бояться. Так что... оставайся. Чонгук наклонился и поцеловал его в лоб. — Доброе утро, сонбэним, — прошептал он. — Доброе утро, — ответил Тэхён и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Он не знал, как это называется. Но, кажется, это было счастье. Три месяца спустя. Воскресенье. Ресторан семьи Чон в Пусане. Тэхён никогда не думал, что слово «познакомиться с родителями» может звучать как смертный приговор. Но сейчас, стоя у дверей ресторана «Чон-так», где на вывеске красовался улыбающийся осьминог, он чувствовал себя именно так. — Ты бледный, — заметил Чонгук, поправляя ему воротник рубашки. Выходной образ Тэхёна был продуман до мелочей: бежевый свитер (не белый, чтобы не пачкать), часы, и ни одного медицинского журнала в сумке. — Ты вообще дышишь? — Я хирург, — выдавил Тэхён. — Я пересаживаю лёгкие. Я не боюсь смерти. Но твоя мама... твоя мама пугает меня до колик. — Правильно боишься, — жизнерадостно ответил Чонгук и открыл дверь. — Мама! Я привёл его! Внутри ресторана за огромным круглым столом сидело человек двенадцать. Бабушка с палочками в руках. Две тёти, обсуждающие кимчи. Трое детей, играющих в телефонах. И главная женщина лет пятидесяти с идеальной укладкой и взглядом рентгена. Госпожа Чон посмотрела на Тэхёна. Тэхён посмотрел на госпожу Чон. — Так это ты, — сказала она голосом, не терпящим возражений. — Тот самый профессор, который спит с моим сыном. — Омма! — взвизгнул Чонгук. — Я не сплю, — автоматически начал Тэхён. — То есть сплю. Но не только сплю. Я... ухаживаю. Мы встречаемся. С соблюдением всех субординационных норм. — Он шутит, — вставил Чонгук, закатывая глаза. — Он нервничает. Он на самом деле очень хороший. Госпожа Чон прищурилась. А потом вдруг улыбнулась тепло, по-матерински, и указала на стул рядом с собой. — Садись. Рассказывай. Сколько зарабатываешь? Квартира своя? Детей хочешь? Прививки делаешь? — Мама! — снова Чонгук. — Второе за полчаса, — отметил Тэхён, садясь. — И да, квартира своя. Зарабатываю достаточно. Детей... не думал. Прививки делаю регулярно. Я же врач. Бабушка с другого конца стола одобрительно кивнула. — Врач это хорошо. А внуков когда? Чонгук закрыл лицо руками. Тэхён вдруг почувствовал, что это самое страшное и одновременно самое тёплое испытание в его жизни. Ужин прошёл как под наркозом: с вопросами о его доходах, планах на будущее и «а правда, что у хирургов самые грязные руки?». Тэхён отвечал честно, не переходил на медицинский жаргон, ну почти и даже съел три порции маминого кимчи (что Чонгук потом назвал «подвигом, достойным Нобелевской премии»). Когда они вышли на улицу, вдохнуть свежего воздуха, Чонгук прижался к нему плечом. — Ты справился, — сказал он. — Мама тебя одобрила. Бабушка сказала, что у тебя «хорошие бёдра для продолжения рода». — Что это вообще значит? — Не знаю. Но это комплимент. В нашей сумасшедшей семье точно. Тэхён обнял его за талию и поцеловал в висок легко, почти незаметно. — Твоя мама спросила, не хочу ли я детей, — тихо сказал он. — Я солгал. Я думал об этом. С тобой. Чонгук замер. — Ты... серьёзно? — Я тридцать пять лет думал, что моя жизнь это работа. А теперь я думаю о том, как мы будем встречать старость. И это... это страшно. И приятно. Как операция под местной анестезией. — Ты сравнил наши отношения с операцией? — Я всё сравниваю с операциями. Привыкай. Чонгук рассмеялся и ткнулся носом ему в шею. — Чокнутый профессор. Мой чокнутый профессор. Две недели спустя. Университетская больница «Сэраним». Административный корпус. — Профессор Ким, присаживайтесь. Кабинет главврача пах кожей и страхом. Тэхён сел на стул, чувствуя себя студентом на экзамене, хотя сам уже почти десять лет был тем, кто экзаменует. Главврач, мужчина под шестьдесят, с лицом человека, видевшего всё дерьмо этого мира, отложил бумаги и снял очки. — В последнее время по больнице ходят слухи, — начал он спокойно. — О вас и практиканте Чоне. Я не верю слухам. Но они досаждают. А досада это плохо для работы. Вы понимаете? Тэхён выпрямился. — Это не слухи, — сказал он ровно. — Это правда. Мы встречаемся. В нерабочее время. С соблюдением всех правил. Главврач посмотрел на него долгим взглядом. — Ким Тэхён, вы лучший хирург в этом городе. Я не хочу вас терять. Но я также не хочу, чтобы моя больница стала местом скандала. Предлагаю компромисс: Чон Чонгук заканчивает практику досрочно. С отличием. И уходит. А вы остаётесь. И мы забываем об этом разговоре. Тэхён молчал. В голове за секунду пронеслось: карьера. Годы учёбы, операций, бессонных ночей. Репутация. Всё, ради чего он жил. А потом он увидел лицо Чонгука как тот улыбается, прикусывая губу, как говорит «сонбэним» с таким обожанием, что у Тэхёна подкашиваются колени. — Нет, — сказал он. Главврач не понял. — Что нет? — Нет, я не согласен, — Тэхён встал. — Вы не увольняете Чонгука. Мы не нарушали правил. Моя личная жизнь — моё дело. Если слухи мешают работе это проблемы тех, кто их распускает, а не мои. — Вы понимаете, что я могу вас уволить? — Понимаю, — Тэхён поправил халат. — Но без меня ваша торакальная хирургия рухнет за три месяца. Я знаю, где лежат все трупы. В переносном смысле. В прямом тоже. Главврач откинулся на спинку кресла и вдруг усмехнулся. — Вы всегда были наглым, Ким, — он покачал головой. — Ладно. Забирайте своего мальчика. Но чтобы ни одного скандала. Ни одной жалобы. И чтобы операционная статистика выросла на десять процентов. Тэхён кивнул и вышел, чувствуя, как колотится сердце. В коридоре его ждал Чонгук бледный, с испуганными глазами. — Ты... ты не вылетел? — спросил он. — Я чуть не вылетел. Но потом напомнил начальнику, где лежат трупы, — Тэхён взял его за руку прямо в коридоре, перед постом медсестёр. — Всё нормально. Ты остаёшься. Чонгук выдохнул. А потом, не обращая внимания на шепотки, обнял Тэхёна при всех. Медсестра Пак, проходившая мимо, уронила папку с историями болезней, но даже не нагнулась её поднимать. — Я же говорила, — сказала она в пустоту. — Ещё тогда говорила. Пять лет спустя. Операционная №2. Тэхён — 40 лет. Чонгук — 27 лет (теперь уже ординатор, почти хирург). — Скальпель, — спокойно сказал Тэхён, протягивая руку. Чонгук, стоящий на месте ассистента (да, он прошёл путь от практиканта до второго ассистента, и это была эпичная история), подал ему скальпель с лёгкой улыбкой. — Вы сегодня прекрасно выглядите, профессор Ким, — тихо сказал он, чтобы слышал только Тэхён. — Заткнись и следи за пульсом, — так же тихо ответил Тэхён, но края его губ дрогнули. Операция прошла идеально. Как всегда. Пациент — 62-летний мужчина с раком лёгкого был спасён. Тэхён снял перчатки и вышел в коридор, где его уже ждал Чонгук с двумя чашками американо. — Ты ждал? — спросил Тэхён, забирая свою чашку. — Всегда жду, — ответил Чонгук. — По привычке. Они стояли в пустом коридоре, залитом вечерним солнцем. На безымянном пальце Тэхёна блестело простое серебряное кольцо. На таком же пальце Чонгука точно такое же. Они поженились через два года после той сцены у главврача. Скромно. В присутствии мамы Чонгука (которая плакала и говорила: «Ну наконец-то, я уж думала, ты так и будешь с ним жить во грехе») и бабушки. Тэхён до сих пор боялся перемен. До сих пор требовал порядка в операционной. До сих пор вздрагивал, когда Чонгук внезапно целовал его в подсобке или шептал неприличности на ухо во время планерок. Но теперь он знал: хаос это не всегда плохо. Иногда хаос — это любовь. А любовь это когда тебе 40, ты хирург-бог, а какой-то бывший студент с серьгой в ухе заставляет тебя забыть про все скальпели мира и просто... быть счастливым. — Сонбэним, — позвал Чонгук, допивая кофе. — Мм? — Спасибо, что не выгнал меня тогда. В первый день. Я знаю, ты хотел. Тэхён посмотрел на него, на этого наглого, красивого, татуированного парня, который когда-то разбил его идеальный порядок вдребезги. — Я рад, что не выгнал, — сказал он тихо. — Ты лучшая ошибка в моей жизни. Чонгук улыбнулся. Кроличьей улыбкой. С ямочками. — Ошибка, которая длится пять лет, — это уже не ошибка, Тэхён. Это диагноз. — И какой? — Хроническая неизлечимая любовь. Прогноз благоприятный. До самой смерти. Тэхён засмеялся настоящим, громким смехом, который когда-то был для него невозможен. А потом поцеловал Чонгука. Прямо в коридоре. Перед постом медсестёр. Медсестра Пак, которая всё это видела из-за угла, улыбнулась. А Тэхён и Чонгук стояли обнявшись, и им было плевать.