Без причины

Не дышащее тело. Тело, с которым меня родили на этот свет. Это тело архангела или черта, чей котел разогрет так сильно, что сунувшись туда, кожа слетит с костей как перья с варёной курицы. Монотонность. Всё монотонно и безгранично, бесполезно и бесконечно. Углы комнаты сужаются, остро прокалывая мои глаза. Я чувствую запах острых опиатов, что вонзаются как ножевое в моё бесполезное тело. Галлюцинации давят на мозг, я начинаю раскачиваться из стороны в сторону, а боль переходит в стадию принятия, становится для меня утренним зелёным чаем с лимонной долькой и двумя ложками сахара. Ненавижу сахар, потому что я не чувствую его сладости на кончике языка, в отличии от всех них — «живых». Безмятежность сладкости при жизни такая сильная штука, что воспринимается моим тупым бредовым сознанием как чувство наркотической эйфории, когда я надышусь препаратами с экспериментальной точки зрения. Сушит горло, гудят в голове странного рода звуки, не схожие ни с ржачем лошадей, ни с далеко тянущейся по дороге повозкой; и это далеко не сирена, завывающая, растущая ввысь из недр земных, сочащихся кровью вечных мёртвых артерий. Путаница. Путаница, а в ней слова нитка за ниткой играют в паутинку, переплетаются у моей шеи; кончики пальцев на ногах теряют стул, на котором я расположился... Воздуха нет. Я не спал всю эту ночь, может быть это была вторая бессонная ночь. Мне не хватало воздуха в максимально прохлажденной комнате. Начало казаться, что сон бесполезная штука, придуманная для того, чтобы такие как я, не свихнулись раньше положенного, ведь 7-ми часовой отдых — это всё, чем могут гордиться люди. Возможность отдохнуть, не чувствуя себя двумя сплетёнными комками био мусора и деталей из стекла и металла. Моё тело покрыто тысячью росинок пота, оно лежит неподвижно с вечера среды, тонкие пальцы холодно цепляются за одеяло, простынь прилипает к спине, по груди иногда танцуют мурашки. Что то внутри заставляет чувствовать холодный аромат перекиси в зобу, куда не попадает дыхание, кислород. Вдруг всё стало невозможно тяжёлым, воздух больше не имеет своей сути существования. Омертвляется сперва тело, потом мозг. До мозга, кстати, осталось совсем немного. Я чувствую, как по тоненьким каналам нервной системы, некая энергия прожигает мой мозг, медленно-медленно, так же медленно жара пронизывает мой дом, забирается в самые прохладные места и я тотчас усопший в своём песке вампир. Песок у меня в карманах, он в каждой складочке кожи, под веками — так больно моргать я ещё никогда не пробовал. Песок за щеками, в носу, между пальц и под ногтями. Я медленно тлею, покрываясь сумерскими климатическими поцелуями, как в самый романтичный момент рассказов певичек Ли Юэ. Ах, Ли Юэ, я скучаю тебе, лёжа в своем собственном, организованном мною саркофаге, в проседающем под солнцем домишке, что стал мне чужд, хотя ранее я видел в нём достаточно приеблимое место для работы, своей вечной работы. Люди, живущие в пару местах от меня, когда нибудь задумывались о своей смерти? Хотели бы они заранее пережить момент бездыханства, когда тело начинает дёргаться в судорогах, клетки лопаются изнутри, достигая уровня забавного состояния, лишаясь намёка на спасение. В какого Бога они верят? Знают ли они его в лицо? Падают ли в колени, в самые тяжелые для себя минуты? Это всё так бесполезно. Самая закрытая клетка с птичкой внутри, никогда не откроется, будь то воля её глупости, забредшей сюда по собственной инициативе, а ветер предательски её запер, захлопнув в свои стальные прутотизированные объятия. Или же, чья то до нельзя жестокая душа, своей тяжелой рукой, схватила птицу за крылья, заставляя проживать свои голодные дни по чужому сценарию. У каждого из нас есть свои сценарии, что были прописаны кем-то другим: будь то родная мать, ставшая тебе кинжалом, вросшимся в середину позвоночника, не позволяющим тебе расслабиться хотя бы на минуту. Ты обязан держать спину ровно, голову прямо и ступать ровно в пол метра. Ты разлинованная часть этой жизни, Разлинованный кем то другим. Не тебе считать эти логарифмы, Не тебе сочинять жизни рифмы. Вернувшись к бодрствованию, я поднялся так ровно и непринужденно, будто последние часы своего существования не ощущал предсмертную агонию, но как это бывает, нам нет дела до самих себя, пока это не задевает собственную важность. Самоунижение — путь к самоуничтожению. И я не вижу важности в том, чтобы преисполняться любовью к себе. Отставляя оправдания на свои же головные тезисы, мне нужно было выйти в люди, чтобы оправдываться там. Всё это являлось круговоротом моей жизни: скрывая участь срывов на себя и против себя, игнорирования проблем, что стали пылью на собственных полках с колбами, заполненными чудесными, но опасными последствиями существования этой планеты, этого мира. Мои мысли давно не были так запутаны, с тех пор, пока я не виделся с кем то другим. Да, мне всё чаще приходится поддаваться внутренней необходимости «побыть одному». Конечно, так я представляюсь для других, прошу покоя и сосредоточенности на новых работах и исследованиях, и пока мест не почувствую себя лучше - не изъясняю желания встретиться с другой душой. Юный заядлый чтец с рыцарской душою и невообразимо добрым сердцем всегда впечатлял меня своими рассказами о том, как он невообразимо видит этот мир. Приходя пару раз к нему на помощь, а в последствии согласившись с ним сотрудничать, я стал больше понимать его, и возможно, этот мир с этими традициями. Что ни скажешь о Ордо Фавониус, которых мне было понять не легко. Придя сюда, в неизведанный, но предсказуемый мною мир, трудно было осознать как они рады мне. Рады мне? Что такое радость?