Сломанный маховик

***

Отец не кричит. Он просто оглядывается. Вокруг ничего. Голые стены, холодная комната без воспоминаний, без тепла. В его глазах гаснет что-то важное. И от этого мне становится не по себе. — Амели, отдай мне Маховик. Быстро, — он злится. Конечно, злится. Я разрушила наше настоящее и швырнула нас в прошлое. Я даже не знаю, в каком мы году. Я сжимаю Маховик в кулаке. Холодный металл врезается в ладонь. — Я… я хотела всё исправить, пап, — шепчу я. Голос дрожит, в нём тонет вина. — Чтобы вы с мамой были вместе. Чтобы вы не разводились. Чтобы… — Чтобы нас не было, — заканчивает за меня Драко. Он опускает глаза. Я понимаю, что делаю ему больно. На долю секунды мне становится стыдно перед ним. Потом отец поворачивается ко мне. — Когда же ты наконец осознаешь свои ошибки? — его голос становится жёстче. — Мы оба стараемся. Чтобы у тебя всё было. Чтобы сделать тебя самым счастливым ребёнком на свете. Почему ты не пытаешься понять? Он повышает голос, и Драко тут же подходит ближе, кладёт ладонь ему на плечо. — Успокойся, Гарри. Она же девочка. Мы всё исправим. Эти слова немного остужают отца. Он делает пару глубоких вдохов и повторяет: — Отдай Маховик. Нужно вернуться назад, пока время и обстоятельства в настоящем не изменились окончательно. Я разжимаю ладонь, и мы втроём замираем. На ладони лежат осколки. Маховик треснул, порезал кожу. Ладонь кровит. Они забывают про Маховик. Забывают про то, что я натворила. Драко дрожащими руками достаёт палочку и начинает лечить порез. Отец выглядит так, будто у меня оторвало руку, а не царапина. На глаза наворачиваются слёзы. Я вырываю руку и хватаюсь за голову. — Что я наделала? — шепчу сквозь слёзы. — Ты, наверное, сломала его в момент переноса, — говорит Драко. — Обратной дороги нет. — Нужно понять, в каком году мы оказались, — говорит отец. — Спустимся в гостиную. Внизу всё то же самое. Пусто, мрачно, холодно. Как будто из дома вынули душу. И вдруг я замечаю на маленьком столике «Ежедневный Пророк». Наверное, Кикимер принёс утром, как и в наше время. Хоть что-то не изменилось. Беру газету в руки и смотрю на дату: 1 сентября 1991 года. Год, когда отец впервые переступил порог Хогвартса. Я опускаю газету и смотрю на отца. Потом на Драко. Они ещё даже не знакомы нормально. А я уже всё разрушила. Отдаю газету отцу. Он смотрит на дату, хмурится. — 1991 год. Это год, когда мы только поступили в школу. — Это значит… — бормочет Малфой, будто не верит собственным словам. — Что Волдеморт ещё вернётся, — заканчивает за него отец. — Дамблдор тоже жив, — добавляет Драко. Я замечаю на его лице странную тень вины. Не понимаю, что это значит. В любом измерении он умудряется меня бесить и действовать на нервы. — Нужно идти в школу и попытаться починить Маховик, — говорит отец. — Но главное правило: нас никто не должен видеть. Иначе мы уничтожим настоящее. — А как мы попадём туда незамеченными? — Драко хмурится. — Если бы у нас была твоя мантия-невидимка, Гарри… Меня осеняет. Конечно же. Мантию-невидимку отец передал мне два года назад. Она передаётся по наследству в нашей семье. И когда я собирала рюкзак перед всей этой авантюрой, я напихала туда всё, что могло пригодиться. Лекарства, зелья, деньги, еду… и мантию. На всякий случай. — Эмм, — я кашляю. — Вообще-то… она у меня. В рюкзаке. — И на том спасибо, — Драко грустно улыбается впервые за весь вечер. — Не медлим, — отец становится собранным, как на задании. — Берём мётлы и летим в Хогвартс. Драко, на чердаке должны быть мётлы. Сходи. Я соберу пару вещей, вдруг пригодятся. И наложу чары, чтобы маглы нас не видели в полёте. Он поворачивается ко мне. Отец любит меня всегда. Но голос у него становится мягче именно тогда, когда я вытворяю что-то совсем безумное. Как будто устаёт злиться и понимает — бесполезно. — А ты, Амели, — он вздыхает, — можешь просто спокойно тут постоять и ничего не трогать? — Хорошо, пап, — виновато киваю я и смотрю на свои кроссовки. Ну… вроде всё не так плохо. Может, я ещё успею показать Драко, что ему нечего делать в нашей жизни. Мы летим. Ветер врывается в полёт, играет с моими тёмными волосами, вздымает тяжёлые пряди, хлещет по щекам. Кожа бледнеет на холоде, а кончик носа предательски краснеет. Зелёные глаза — отцовские — щурятся, впиваясь в изгиб реки внизу. Серебряная луна разбивается в воде на тысячи осколков, и на секунду в голове становится пусто. Остаётся только свист ветра в ушах и резкий, пьянящий укол адреналина. Рядом отец и Драко. Они даже сейчас соревнуются. Кто быстрее, кто резче уйдёт в вираж, кто ближе прижмётся к метле. Вечное соперничество, которое не вытравили ни годы, ни война, ни совместная жизнь. Ну и дети. Хогвартс вырастает из тьмы впереди. Величественный, молчаливый, спокойный. Замок выглядит точно так же, как я его помню. И в то же время всё иначе. Будто смотришь на старую фотографию, где знакомые лица улыбаются, но ты знаешь — их уже нет. Мы целимся к Астрономической башне. Моё любимое место. В наше время она чуть другая — реставрировали после битвы, добавили витражей, стало светлее. Но и здесь она волшебная. Каменная, древняя, смотрящая в звёзды. Я касаюсь холодного камня открытого балкона и оборачиваюсь, чтобы увидеть, как приземлился отец. Позади — пустота. Сердце падает куда-то в живот. Маховик. Он сломался. И теперь я не знаю, что с ними. Живы ли. Добрались ли. Предмет, который должен был всё исправить, снова делает всё хуже. В груди поднимается паника, липкая, удушающая. Я готова обрадоваться даже силуэту Драко. Готова простить ему все колкости мира. Лишь бы они были рядом. Я хватаюсь за перила и смотрю в пустоту. Вниз, в чёрное небо. Их нигде нет. К глазам подступают слёзы. Злость, вина, одиночество, беспомощность — всё это накатывает разом, как ледяная волна. Я не знаю, что с этим делать. Как дышать, когда внутри пусто. Как починить Маховик без отца? Что делать дальше, чтобы вернуть свою «идеальную» жизнь? Я даже не понимаю, с чего начать. Вспоминаю слова отца: _никто не должен нас видеть_. Хотя не уверена, что это касается меня. В 1991 году меня ещё не существует. Никто не знает, кто я такая. И не может узнать. Всё-таки дрожащими руками я вытаскиваю мантию-невидимку и набрасываю её на себя. Мир глохнет, краски смазываются. Я становлюсь никем. Ноги сами несут меня в Большой зал. Там идёт Распределение. Старая, потрескавшаяся Шляпа по очереди называет имена и отправляет учеников на их факультеты. Меня накрывает удушающей ностальгией. Я вспоминаю, как стояла здесь сама. Как Шляпа думала почти пять минут и в итоге отправила меня в Слизерин. Дурацкая шляпа. Я хотела в Гриффиндор. Как мама и папа. "Бабушка" Нарцисса даже говорила, что я характером в Драко. «Упрямая, колкая, но преданная до конца». Как я могу быть похожей на человека, с которым, по идее, меня ничего не связывает? Поэтому я ненавижу этот день. День, когда меня определили не туда. Минерва Макгонагалл стоит у табурета, разворачивает свиток и чётко, на весь зал, выкликает имена. В наше время она директор. А сейчас — строгая заместительница с острым взглядом и поджатыми губами. — Невилл Лонгботтом! — Гермиона Грейнджер! — Рон Уизли! Зал то и дело взрывается аплодисментами. И вот она делает паузу, поднимает глаза и громко произносит: — Гарри Поттер! На табурет забирается отец. «Мальчик-который-выжил». Имя, которое знает каждый. Даже маглорождённые шепчут его с придыханием. Он садится, бледный, взъерошенный, с молнией на лбу. Шляпа почти касается его волос. — Только не в Слизерин, — шепчет он так тихо, что слышу только я. Шляпа слушает. Через секунду зал взрывается аплодисментами: «ГРИФИНДОР!» Он говорил мне об этом. Но кусок старой ткани меня не послушал. Меня он отправил в Слизерин. Был уверен, что именно там я стану великой волшебницей. Тупица. Я сжимаю кулаки под мантией. Губы беззвучно шевелятся. — Пап… Я тяну руку вперёд, почти касаясь его плеча. Хочется дотронуться. Убедиться, что он настоящий. Смотрю на него и вижу себя. Я — его копия. Те же скулы, тот же упрямый изгиб губ, те же зелёные глаза. Я его воплощение. Но в следующую секунду мир трескается. Воздух выбивает из лёгких, земля уходит из-под ног. Маховик снова даёт сбой. Меня швыряет в петлю времени, крутит, выворачивает наизнанку. И выплёвывает на втором этаже. Я прихожу в себя у женского туалета. Тихо. Сыро. Пахнет плесенью и старой водой. Сюда никто не ходит из-за Плаксы Миртл. Хотя я каким-то образом умудрялась с ней подружиться в своё время. Слышу странный звук. Будто кто-то плачет. В мёртвой тишине это режет по нервам. Душа сжимается от этой боли, чужой и в то же время до боли знакомой. На цыпочках подхожу ближе. У раковины стоит Драко. Ему лет шестнадцать-семнадцать. Мой ровесник в этом времени. Высокомерная маска Малфоя треснула. Плечи ссутулены, светлые волосы прилипли ко лбу от слёз. Он хнычет тихо, сдавленно, как будто боится, что его услышат. Слёзы катятся по бледным щекам, он даже не вытирает их. Он выглядит потерянным, растерянным. Таким, каким я его никогда не видела. Ни в нашем времени, ни в прошлом. Для всех он всегда собранный, колкий, уверенный. А сейчас передо мной просто мальчишка, которого что-то сломало. Сердце замирает, хочется шагнуть вперёд. Сказать что-то. Но нельзя. Вдруг за спиной раздаётся шорох. Тихий, осторожный. Мой собственный. Я дёргаюсь и тут же отшатываюсь за угол, затаивая дыхание. Драко вздрагивает и резко оборачивается. Глаза широко распахнуты, в них плещется страх. Он ещё не умеет его прятать. Тишина. Только эхо его всхлипов и моё бешеное сердце.