Север помнит имена

Утро двадцать четвёртого выдалось ясным и злым. Мороз стоял такой, что воздух звенел. Над замёрзшим озером поднималось низкое красное солнце, и от него лёд казался не чёрным, как обычно, а кроваво-розовым. На берегу, у самой кромки, соорудили трибуны — те же, что на драконах, только теперь все кутались в меха и грели руки заклинаниями, и пар от тысяч ртов поднимался над трибунами облаком. В центре озера, шагах в ста от берега, во льду прорубили майну — широкую квадратную прорубь, от которой расходились во все стороны вычерченные на льду руны, светящиеся слабым синим. Вокруг майны стоял судейский помост. Там собрались: Бэгмен, румяный и возбуждённый; Крауч-старший, сухой и прямой; мадам Максим, огромная, в серебристой шубе; и Дамблдор, в тёмно-синей мантии, а рядом с ним — Сириус, в неизменном чёрном. Даже издали Гарри видел, что крёстный напряжён, хотя держит лицо. Чемпионов было трое — по одному от каждой школы. Седрик Диггори в гидрокостюме хогвартского образца, бледный, собранный, но спокойный. Флёр Делакур в облегающем светло-сером комбинезоне, с волосами, убранными под плотную шапочку, — прямая, сосредоточенная, глядящая прямо перед собой, в одну точку на льду. И Гарри — в дурмстрангской форме для воды, тёмной, без лишнего. Седрик, проходя мимо, коротко кивнул Гарри. — Удачи, Поттер-Блэк. — И тебе, Седрик. Это было искренне. С Седриком у Гарри с самого начала установилось то, что Сириус называл «достоинством между чемпионами»: они не были друзьями, но уважали друг друга, и ни один не желал другому зла. Хогвартсец дрался честно — это Гарри ценил. Флёр не сказала ничего. Она стояла через человека от Гарри и не повернула головы — ни на миллиметр. После бала между ними была стена, и Флёр держала эту стену безупречно: для неё Гарри сейчас не существовал. Гарри покосился на неё — на прямую спину, на сжатые губы, на сосредоточенный, отсутствующий взгляд — и отвёл глаза. Не время. Подо льдом ждала Дафна. На берегу, среди дурмстрангской команды, Гарри отыскал глазами своих. Розье — мрачный, с трубкой, которую на морозе не раскуришь, но держит в зубах по привычке. Тибо. Лукаш. И Крам — Виктор стоял чуть впереди остальных, у самой кромки, и смотрел не на Гарри. Крам смотрел на Флёр. Гарри это заметил и понял: Виктор пришёл болеть. И болел он, конечно, за командира — но глаза его всё равно возвращались к серебристой фигуре чемпионки Шармбатона, которой он на один вечер был кавалером и которую так и не смог забыть. «Уступил, а сердце не уступило», — подумал Гарри мельком. И отвернулся — у каждого своё. Бэгмен взмахнул палочкой, усиливая голос: — Дамы и господа! Второе испытание Турнира Трёх Волшебников! — Голос раскатился над озером. — У каждого из трёх чемпионов подо льдом, на глубине, спрятан самый дорогой ему человек! Заложники спят и не чувствуют холода — они под защитой чар! Задача чемпиона — спуститься под лёд, найти своего заложника, освободить и поднять на поверхность! Срок — один час! По истечении часа заложников поднимут спасатели! «Под защитой чар, — повторил про себя Гарри. — Если бы они знали то, что знаем мы с Сириусом. Что в этот Турнир лезут силы крупнее школьных. И что „безопасность по правилам“ держится, только пока в неё никто не вмешивается.» Он бросил последний взгляд на помост. Сириус смотрел прямо на него — и едва заметно кивнул. «Будь готов нырять не по правилам. Я смотрю.» Гарри кивнул в ответ. Чуть-чуть. — На изготовку! — крикнул Бэгмен. — Приготовьте средства для пребывания под водой! Седрик навёл палочку на голову — вокруг неё вспух прозрачный пузырь воздуха. Флёр сделала то же — серебристый пузырь обхватил её лицо. А Гарри сделал то, что отрабатывал последние недели с Тыну. Он не стал брать пузырь — пузырь хрупок, его легко разбить. Он направил палочку себе на шею и произнёс заклинание трансфигурации. Своё. То, что довёл до совершенства, потому что трансфигурация была его силой — его «цепями из воздуха». По бокам шеи раскрылись жабры — тонкие тёмные прорези. Между пальцами рук натянулись перепонки. Кожа на лице и кистях подёрнулась прочной тонкой плёнкой. Он трансфигурировал собственное тело — частично, обратимо, точно, — в существо, способное жить в ледяной воде. Сложнее всех пузырей. И надёжнее: пузырь можно разбить, а жабры — твои, пока сам не отменишь чары. По трибунам прокатился изумлённый гул. — ВНИМАНИЕ! — Бэгмен поднял палочку. — Три! Два! Один! Свисток. И трое чемпионов прыгнули в чёрную прорубь. Холод ударил, как стена. Даже сквозь защитную плёнку, даже с трансфигурированной кожей — холод был такой, что у Гарри на секунду остановилось сердце. Вода была не просто ледяная. Она была живая в своей злобе, она вгрызалась в тело, искала щель к теплу внутри. Гарри стиснул зубы, добавил себе согревающих чар тонким коконом под кожей — и поплыл вниз. И мир под ним раскрылся. Гарри замер, забыв на миг и про холод, и про Дафну. Под ним был не водоём. Под ним был перевёрнутый лес. Сверху, над головой, простирался ледяной панцирь озера — гладкий, синевато-белый, светящийся изнутри слабым светом солнца, что пробивалось сквозь полметра льда. И с этого ледяного неба вниз, в чёрную глубину, свисали ледяные сталактиты — сотни, тысячи, от тонких игл до колонн в обхват. Они росли вниз, как корни перевёрнутого леса, как сосульки исполинской пещеры. И в толще самых крупных колонн мерцал слабый золотистый свет. А в трёх из них — Гарри пригляделся, и сердце ёкнуло — были люди. Заложники. Вмороженные в ледяные сталактиты, как мухи в янтарь. Спящие. Окружённые золотистым свечением чар, которые давали им воздух и тепло. Они висели в перевёрнутом лесу, и свет их коконов был единственным тёплым светом в этом ледяном, чёрном, безмолвном мире. Это было страшно. И невыносимо красиво. «Где Дафна. Время.» Он поплыл вперёд, лавируя между ледяными колоннами, вглядываясь. В одном коконе спал маленький ребёнок — девочка с серебристыми волосами, совсем как у Флёр. «Габриэль, сестра Флёр», — понял Гарри и проплыл мимо: не его заложник. В другом — девушка с тёмными волосами, заложница Седрика. А третий кокон, самый дальний и самый глубокий, в стороне от других, как будто нарочно подальше, — Там, в глубине, в золотистом свете, плыли вокруг спящего лица светлые, почти платиновые волосы. Дафна. Её вморозили дальше и глубже всех. Она спала, окружённая свечением, и лицо у неё было спокойное, без маски, без брони, какого Гарри наяву никогда не видел. Он рванулся к ней. И в этот момент всё пошло не так. Сначала погас свет. Не весь — но солнце, пробивавшееся сквозь лёд сверху, вдруг померкло, будто кто-то набросил на озеро тёмное покрывало. Перевёрнутый лес погрузился в сумрак, и единственным светом остались золотистые коконы. А потом Гарри почувствовал — кожей, жабрами, всем трансфигурированным телом, — как падает температура. Вода, и без того ледяная, начала стремительно холодеть. Согревающий кокон под кожей Гарри задрожал, истончился. Гарри добавил силы — кокон восстановился, но он понял: что-то поднимается из глубины. Холод более древний и злой, чем февральская стужа. Холод, идущий снизу, из чёрной бездны под перевёрнутым лесом. И коконы заложников начали меняться. Гарри увидел это, подплывая к Дафне: золотистое свечение её кокона дрогнуло, замерцало — и по поверхности ледяной колонны побежали новые наросты льда. Кокон, который должен был защищать, начал зарастать льдом снаружи — сжиматься, твердеть. Чары, рассчитанные на обычный холод, не справлялись с тем, что поднималось снизу. Лицо Дафны, прежде безмятежное, чуть исказилось — даже сквозь сон она почувствовала, как её сжимает лёд. «Они замерзают, — понял Гарри с ужасом. — По-настоящему. Чары не держат. Этот холод сильнее, чем рассчитали организаторы. Заложники замерзают прямо сейчас.» Он рванулся к Дафне, выхватил палочку — трудно держать палочку перепончатой рукой в ледяной воде, но он держал, — и ударил по наросшему льду. Лёд треснул, отвалился пластами. Гарри добрался до кокона, разбил золотистую оболочку, подхватил Дафну — холодную, спящую, тяжёлую в воде, — и в этот миг увидел их. Из глубины — из чёрной бездны под лесом — поднимались тени. Сначала Гарри принял их за тёмные пятна. Потом — за рыб. А потом одна тень проплыла мимо колонны, в свете кокона, и кровь застыла у него быстрее, чем вода. Это были люди. Или то, что когда-то ими было. Бледные, раздутые фигуры с длинными конечностями, с пустыми бельмами вместо глаз, с белыми волосами, плывущими в воде, как водоросли. Утопленники. Древние. Те, кого озеро забрало за свою долгую жизнь и не отпустило. «Стылые» — мелькнуло в голове название из рассказов северных матросов на корабле, в которые Гарри не верил. Те, что живут в глубине северных озёр и поднимаются на тепло живых — вытянуть его, забрать, утащить вниз. И они поднимались — десятки. Потому что в холодной чёрной воде вдруг появилось тепло. Три тёплых живых тела — чемпионы. И три тёплых спящих в гаснущих коконах — заложники. «Этого не было в плане, — понял Гарри, прижимая к себе Дафну. — Организаторы не знали про них. Стылые спали в глубине — а мы их разбудили. Теплом, светом, движением. Потревожили озеро. И теперь они идут. На всех.» Подо льдом, в темнеющей воде, начинался хаос. Гарри держал Дафну и лихорадочно соображал, и краем глаза видел, как разворачивается катастрофа. Седрик добрался до своей заложницы, разбил кокон — и сразу четыре стылых метнулись к ним, к двойному теплу. Седрик отбивался: выпускал из палочки струи кипятка, и стылые отшатывались от тепла, шипя, но возвращались. Седрик подхватил девушку и, отбиваясь, рванул вверх, к панцирю. А Флёр… Гарри увидел Флёр — и у него всё внутри оборвалось. Она была у дальней колонны, у той, где спала Габриэль. Кокон она уже разбила, девочку держала на руках. Но вокруг неё кружили стылые — пять, шесть, — и лезли на неё гуще, чем на остальных. Гарри понял почему: на Флёр приходилось сразу три источника тепла — она сама, маленькая Габриэль и вейловская кровь Флёр, которая для стылых была как костёр в ночи, самым лакомым теплом из всех. Флёр отбивалась — из палочки рвалось пламя, настоящее, вейловское, под водой оно держалось мгновение и гасло, но мгновения хватало отогнать тварей. Она держалась. Но она держала на одной руке восьмилетнюю сестру, отбивалась другой, и Гарри видел: согревающие чары гаснут, движения замедляются, серебристый пузырь воздуха вокруг лица дрожит и вот-вот лопнет. Флёр выбивалась из сил. На неё одну — вдвое больше тварей, чем на любого. Ещё немного — и она не удержит ни сестру, ни себя. И Гарри оказался перед выбором. У него на руках — Дафна. Спящая, освобождённая, которую надо тащить наверх немедленно, пока холод не добил её и пока стылые не добрались. Путь свободен — Гарри ближе всех к панцирю, ближе всех к спасению. Минута — и он вынесет Дафну, спасёт, выполнит клятву. А в стороне, у дальней колонны, погибала Флёр. С маленькой сестрой на руках. Под кучей стылых. Одна. И никто к ней не успевал. Седрик уже уходил вверх со своей заложницей. Спасатели наверху не ждали стылых — пока поймут, пока спустятся сквозь майну, пройдут минуты, а минут не было. Только Гарри был близко. Только Гарри мог успеть. Но если он бросится к Флёр — он бросит Дафну. Оставит её в холодеющей воде, среди стылых, и пока вытаскивает Флёр с Габриэль — к Дафне доберутся твари. Спасёт одну ценой другой. А спасти всех — троих — было невозможно. Физически. У человека две руки. Дафна, Флёр, Габриэль — трое. И стая стылых. Время остановилось. И в эту растянувшуюся, бесконечную долю секунды Гарри почувствовал то, о чём предупреждал Сириус: куда рвётся всё в нём — помимо клятвы, помимо вины, помимо долга. Он держал на руках Дафну, смотрел на гибнущую Флёр — и каждая клетка кричала одно: к ней. К Флёр. И это был ответ. Тот самый. Которого он искал два месяца. Когда выбор стал настоящим — не сделанным за него, как с заложницей, а настоящим, между жизнью одной и жизнью другой, — сердце не колебалось ни мгновения. Оно рвалось к Флёр. К той, что его ненавидела. К той, что вычеркнула его. К ней. «Я люблю её, — понял Гарри в ледяной чёрной воде, под перевёрнутым лесом, держа одну женщину и глядя на гибель другой. — По-настоящему. Вот сейчас, когда не до игр, — я знаю. Это Флёр.» Но он не бросил Дафну. Потому что любить одну — не значит дать погибнуть другой. Потому что Дафна доверилась ему: «Я знаю, что ты придёшь. Ты всегда приходишь.» Потому что купить своё счастье чужой смертью — это перестать быть тем, кого вообще стоит любить. Он не выбрал между ними. Он отказался выбирать. И сделал то, что делал всегда, когда выхода не было, — невозможное. «Цепи из воздуха, — пронеслось у него. — На драконе не было выхода — я сделал цепи из воздуха. Здесь нет выхода — значит, снова невозможное.» Он не мог нести троих. Но он мог не нести их на руках вовсе. Вокруг была вода. Тонны воды. А вода, если тронуть её правильно, приложить силу и волю, — становится льдом. Гарри крепко прижал Дафну одной рукой, другой направил палочку — и ударил заклинанием не по стылым, а по воде вокруг себя. И вода мгновенно замёрзла — не в глыбу, что сковала бы их, а в то, что Гарри держал в воображении: в гладкий ледяной жёлоб, наклонный канал, ведущий вверх, к панцирю, и дальше к майне. Ледяная труба, скользкая изнутри. Он втолкнул Дафну в этот жёлоб — и её тело, обтекаемое, скользкое, заскользило вверх, подхваченное течением, которое Гарри создал вторым движением палочки, толчком воды снизу. Дафну понесло по ледяной трубе к поверхности — прочь от стылых, прочь от холода, к спасателям у майны. «Достал и отправил. Теперь — Флёр.» И Гарри, уже свободный, рванулся через ледяную воду к дальней колонне. Стылые почуяли новое тепло — живое, движущееся — и часть стаи метнулась к нему. Драться было некогда. Гарри на ходу выпустил из палочки огонь — дурмстрангский, тот, что горит даже под водой, недолго, но горит, — и стылые отшатнулись с беззвучным шипением, расступились, и он прорвался сквозь них, к Флёр. Он подхватил её — и девочку разом, потому что Флёр уже не держала сестру, а просто прижимала из последних сил. Серебристый пузырь воздуха вокруг её лица почти лопнул — она задыхалась. Полуоткрытые, мутные от холода глаза нашли лицо Гарри — и в них мелькнуло неверие: он? И — на самом дне — что-то ещё, чему не было сейчас времени. Гарри не мог нести двоих и драться одновременно. Поэтому снова — невозможное. Он ударил по воде, заморозил второй ледяной жёлоб, втолкнул в него Флёр с Габриэль. А потом обернулся к поднимающейся снизу стае — к чёрной бездне, откуда они лезли, — и сделал последнее. Он вспомнил уроки Сириуса. Ту самую родовую магию — холодную, тёмную, идущую из крови. Но обратил её не против человека, как на балу. А против тварей. Он выпустил в стаю стылых волну — не огня, не льда, а чего-то, что отзывалось в самой их мёртвой природе, что говорило им на древнем языке: спать. Вниз. В глубину. Холод узнаёт холод. Родовая магия Блэков, древняя, как сами эти твари, ударила по ним приказом — и стылые на мгновение дрогнули, замедлились, начали оседать обратно в бездну. Только на мгновение. Но мгновения хватило. Гарри втолкнул себя в жёлоб следом за Флёр и Габриэль — и течение понесло всех троих вверх, по скользкому каналу, сквозь сумрак перевёрнутого леса, к светлеющему панцирю, к чёрному квадрату майны. Стылые внизу очнулись от приказа — поздно. Рванулись следом, вверх по жёлобу, тянущиеся, бледные, с пустыми бельмами, — но течение несло Гарри с Флёр быстрее, и расстояние росло. Майна приближалась. Свет приближался. Гарри держал Флёр и Габриэль и чувствовал, как гаснут его собственные согревающие чары — он истратил почти всю силу на лёд, на огонь, на родовую магию, — и холод вгрызался в него по-настоящему, и трансфигурированные жабры сводило судорогой, и руки немели. «Ещё немного. Вытолкни их. Их — первыми. Себя — потом.» Он вытолкнул Флёр и Габриэль вверх, к самой майне, где метались тёмные силуэты спасателей, где тянулись руки. Флёр с девочкой подхватили. Вытащили в свет. А потом силы кончились. Согревающие чары погасли совсем. Холод сомкнулся вокруг Гарри, как кулак. Жабры свело. Палочка выскользнула из онемевших перепончатых пальцев и пошла ко дну. И снизу, по ледяному жёлобу, уже поднимались стылые — близко, тянущие бледные руки к последнему теплу, оставшемуся в воде. К нему. «Я их вытащил, — успел подумать Гарри, чувствуя, как чёрная вода смыкается над ним. — Всех. Дафну, Флёр, девочку. А сам, кажется, нет.» «Зато наконец понял, кого люблю. Жаль только — опять слишком поздно. Как Сириус. Понять, чтобы тут же потерять. Семейное.» Холод забирал его. Стылые тянулись. Майна над ним темнела, удаляясь. И — последним, что Гарри увидел, теряя сознание, — был чёрный силуэт, метнувшийся сверху, из майны, вниз, в воду, прямо к нему. Большой. Стремительный. В чёрном. Кто-то нырнул за ним. Кого Гарри узнал бы из тысячи — даже здесь, даже так, даже уходя в темноту. «Пап.» И темнота забрала его. Очнулся он от того, что его рвало водой. Он лежал на льду, у самой майны, на расстеленных мехах, и кто-то перевернул его на бок, и из него выходила ледяная озёрная вода — толчками, мучительно. Над ним было красное низкое солнце и чёрные силуэты людей. Где-то кричали. Где-то ревели трибуны. Холод был всюду — но это был уже воздушный холод, февральский, живой, а не та чёрная вода. — Дышит! — крикнул кто-то над ним. — Дышит, дышит! Гарри откашлялся, втянул воздух — обжигающий, морозный, прекрасный, — и открыл глаза. Над ним склонился Сириус. Мокрый насквозь, с волос текло, на ресницах намерзал лёд, лицо белое — но живой, и держал Гарри за плечи обеими руками, и в светло-серых глазах у него было такое, чего Гарри никогда раньше не видел: чистый, обнажённый ужас, ещё не отступивший. — Гарри. — Голос Сириуса сорвался. — Гарри. Ты со мной? — Со мной, пап. — Гарри едва ворочал языком. — Ты… нырнул. — Нырнул. — Сириус коротко, страшно усмехнулся, и в усмешке была вся пережитая за эти минуты бездна. — Ты думал, я буду стоять на помосте и смотреть, как тебя забирает озеро? Я тебе говорил — если что-то пойдёт не так, я увижу первым. Я увидел. И нырнул. И вытащил. Стылые почти достали тебя, Гарри. Почти. Я их огнём… — Он не договорил. Только сжал плечи крестника крепче, будто проверяя, что он настоящий, тёплый, живой. Гарри отменил трансфигурацию — жабры закрылись, перепонки втянулись, кожа стала обычной, и сразу стало холоднее и больнее, но и человечнее. Сириус набросил на него ещё мех, ударил согревающим заклинанием — раз, другой, — и тепло начало возвращаться в окоченевшее тело, болезненными иглами. — Заложники, — выговорил Гарри. — Дафна. Флёр. Девочка. Они… — Все наверху. Все живы. — Сириус оглянулся. — Ты их вытащил, Гарри. Всех троих. Я видел. Никто не понял, как, — эти твои ледяные жёлоба, течения, — но ты их выпихнул наверх одного за другим. А сам остался. — Он снова посмотрел на крестника, и в глазах опять мелькнул ужас. — Ты всегда так. Себя — последним. Когда-нибудь это тебя убьёт, Гарри. Чуть не убило сейчас. Гарри сел — медленно, с помощью Сириуса. Огляделся. Хаос на льду понемногу унимался. Поодаль спасатели и колдомедики хлопотали вокруг заложников и чемпионов. Гарри увидел Седрика — тот сидел, закутанный в мех, бледный, рядом с его тёмноволосой заложницей, и оба были живы. Увидел мадам Максим, огромную, склонившуюся над маленькой серебристоволосой Габриэль, которую отпаивали зельем. Увидел — на миг — Флёр: её тоже закутали, она сидела, кашляя, и колдомедик держал её за запястье, и волосы её, выбившиеся из шапочки, намёрзли серебряными сосульками. Живая. Гарри отвёл глаза прежде, чем она могла бы поймать его взгляд. А потом он увидел Дафну. Её привели в чувство первой — она ведь и пробыла под водой меньше всех, Гарри отправил её наверх раньше прочих. Она сидела на мехах, в нескольких шагах, тоже закутанная, с мокрыми платиновыми волосами, прилипшими к щекам, бледная, дрожащая. И смотрела на Гарри. Когда их глаза встретились, Дафна встала — оттолкнув руку колдомедика, который пытался её удержать, — и, кутаясь в мех, подошла. Опустилась на лёд рядом с ним. Спасатели и Сириус чуть отступили, давая им место — не из деликатности, а потому что были заняты другими. — Поттер-Блэк, — сказала Дафна. Голос у неё дрожал от холода, но взгляд был ясный. — Ты идиот. — Знаю, — прохрипел Гарри. — Ты вытащил меня первой. Я очнулась наверху раньше всех — значит, ты меня отправил первой. До Флёр. До девочки. До себя. — Она смотрела на него пристально, по-гринграссовски, читая. — А потом остался внизу один и чуть не утонул. Это правда? — Правда. Дафна молчала. По её лицу — обычно такому закрытому — прошло что-то, чего Гарри прежде не видел: трещина в броне, настоящая, глубокая. Она протянула руку из-под меха и накрыла его руку своей — холодную холодной, две ледышки, — и не отняла. — Я тебе сказала, что ты придёшь, — проговорила она тихо. — Что ты всегда приходишь. Я не думала, что ты придёшь первым. До всех. Рискуя собой. Ради меня. — Она сглотнула. — После всего. После того, как я тебя бросила, вычеркнула, не разговаривала два месяца. Ты всё равно пришёл за мной первым. — Я обещал, — сказал Гарри. — Первой. До всех. Я держу слово. — Я вижу. — Дафна смотрела на него, и в её прозрачных глазах стояли слёзы — то ли от холода, то ли нет. — Знаешь, Поттер-Блэк, я два месяца убеждала себя, что правильно сделала, что ушла. Что ты не для меня. Что под твоей блэковской бурей нет того, кого стоило любить. — Она сжала его руку крепче. — А сегодня ты нырнул за мной первым. И я подумала — может, я ошиблась. Может, под бурей всё-таки есть. Гарри смотрел на неё. И внутри у него всё перепуталось снова — потому что десять минут назад, в чёрной воде, его сердце ясно и страшно рванулось к Флёр, он узнал правду. А сейчас рядом сидела Дафна, держала его руку, смотрела на него с проступившей сквозь лёд нежностью, благодарная, оттаявшая, — и в нём отзывалось тепло к ней, настоящее, и вина, и нежность, и всё то, что между ними было. «Я люблю Флёр, — думал он, глядя в глаза Дафне. — Я понял это под водой, окончательно. Но вот сидит Дафна, держит мою руку, и мне тепло, и хорошо, и не хочется отнимать руку. Как же так? Как можно знать, кого любишь, — и при этом чувствовать вот это к другой?» Он не отнял руки. Может, потому что Дафна замёрзла и её рука согревалась о его. Может, потому что не хватило духу оттолкнуть её сейчас, после всего, на глазах у всех, когда она впервые за два месяца оттаяла. А может, потому что он сам не до конца верил тому, что понял под водой, — потому что сердце, рвущееся к одной, и рука, не отнимаемая у другой, никак не хотели сложиться в одно. — Дафна, — сказал он тихо. — Ты замёрзла. Тебе надо в тепло. — Сейчас. — Она не двинулась. — Дай посидеть так минуту. Я два месяца держала спину. Можно я минуту просто посижу рядом с тобой и буду живая и оттаявшая, без всякой брони? Одну минуту. Потом я опять стану прежней. И Гарри не смог сказать «нет». Они сидели рядом на льду, закутанные в меха, держась за руки — две ледышки, согревающиеся друг о друга, — и над ними ревели трибуны, и хлопотали колдомедики, и всё было хаос и спасение, а у них был свой маленький островок тишины. И Гарри не знал, что в эту самую минуту, в нескольких шагах, закутанная в мех, с намёрзшими серебряными волосами, на них смотрела Флёр. Интерлюдия. Флёр. Флёр Делакур сидела на мехах, кашляя остатками ледяной воды, и колдомедик считал ей пульс, а она не чувствовала ни пульса, ни холода, ни рук колдомедика. Она смотрела на них. На Гарри Поттер-Блэка, который десять минут назад выдернул её из чёрной воды, когда она уже тонула, когда уже не держала Габриэль, когда стылые почти добрались до неё. Который — она это понимала ясно, как понимают вейлы, — сделал что-то невозможное, чтобы спасти всех сразу: и её, и сестру, и слизеринку, и едва не погиб сам. Который, она слышала краем уха от спасателей, остался внизу последним, и его вытаскивал из-под стылых сам Сириус Блэк. Он спас её. Её, которая его вычеркнула. Которая поклялась не прощать. Которая два месяца держала с ним стену. И Флёр, к своему ужасу, чувствовала, как стена эта дала трещину. Как что-то в ней рванулось к нему — благодарность, изумление, и под ними — то самое, запретное, чего она себе не позволяла. Ей хотелось встать, подойти, сказать что-нибудь. Хоть что-то. «Спасибо.» «Ты сумасшедший.» «Зачем ты остался последним.» Хоть слово. А потом она увидела, как к нему подходит Дафна Гринграсс. Как садится рядом. Как берёт его за руку. Как он не отнимает руки. Как они сидят вдвоём, голова к голове, на своём островке, согреваясь друг о друга, и как у слизеринки — у этой ледяной, всегда закрытой слизеринки — оттаяло лицо, и она смотрит на Гарри так, как Флёр смотреть себе запрещала. И трещина в стене мгновенно затянулась обратно. Льдом. Холодным, твёрдым, спасительным льдом гордости. «Ну конечно, — подумала Флёр, и внутри у неё всё сжалось в ледяной комок. — Конечно. Он же её доставал. Она — его „самая дорогая“, его заложница. Он за ней нырнул первой. А меня — заодно, по дороге, как и сестру, потому что мы попались на пути. Вот и вся разгадка. Он спасал Гринграсс. А я — так, побочно.» Это было неправдой — Флёр где-то на дне это знала, она помнила его лицо в воде, помнила, как он бросился к ней сквозь стылых, оставив свободный путь наверх. Но правда была слишком опасной. Правду пускать нельзя было. Лёд — безопаснее. «Мне всё равно, — сказала себе Флёр в третий раз за эти дни, глядя, как Гарри и Дафна сидят рука в руке. — Пусть сидят. Пусть. Он её достал, она его благодарит, трогательно. Меня это не касается. Я чемпионка Шармбатона, я спасла сестру, я выполнила задание. Остальное — не моё дело.» Колдомедик что-то говорил ей — про зелье, про тепло, про то, что надо встать. Флёр кивала, не слыша. Она смотрела на сцепленные руки — его и слизеринки. И внутри у неё горело так, что, казалось, лёд на её волосах должен был растаять. Но он не таял. Потому что Флёр Делакур умела держать лёд снаружи, как бы ни горело внутри. «Доставай свою Гринграсс, Поттер-Блэк, — думала она, отворачиваясь наконец, заставляя себя отвернуться. — Грейте друг друга. А я отвернусь. И не буду смотреть. И не буду чувствовать. И никто, никто на свете не узнает, что я сейчас чувствую. Особенно — ты.» Она отвернулась. И стала смотреть на свою маленькую сестру, которую отпаивали зельем, — на единственное, на что ей сейчас было не больно смотреть. А внутри — горело. Тихо. Так, что никто не видел. Особенно он.