Север помнит имена

Гарри пришёл в себя во второй раз уже в лазарете замка — не на корабле. Мадам Помфри настояла: после того, что было подо льдом, она не отпустила его на корабль ни в какую. «Переохлаждение, истощение магического резерва, и вообще — мальчик едва не утонул, какой корабль, лежать!» Так что Гарри лежал в той же постели, что после драконов, под горой одеял, с грелками в ногах, и в него вливали зелье за зельем — согревающие, восстанавливающие, противопростудные. Сириус сидел рядом. Он так и не переоделся толком — только высушил одежду заклинанием и набросил сверху сухой плащ, но Гарри видел, что крёстного до сих пор потряхивает. Не от холода. От пережитого. — Пап. Ты опять не спишь. — Не сплю. — Иди отдохни. Я в порядке. Помфри меня залатает. — Я посижу. — Сириус не двинулся. Он смотрел на огонь в камине, и в профиль лицо у него было осунувшееся, постаревшее на несколько лет за один день. — Гарри. Я тебе одну вещь скажу. Ты не перебивай. — Говори. — Когда я нырнул за тобой… — Сириус помолчал. — Когда я увидел сверху, из майны, что ты остался внизу один, без сил, и что эти твари тянутся к тебе, — я в эту секунду понял одну вещь. Которую, в общем, и так знал, но никогда не чувствовал так ясно. — Он повернулся к Гарри. — Я понял, что если я тебя сейчас потеряю — мне незачем жить. Совсем. Что Алекса, школа, месть, всё, ради чего я тяну эти четырнадцать лет, — всё это держится только на тебе. Что ты — единственное, что у меня осталось настоящего. И что без тебя я — пустая оболочка, директор школы, который ходит и делает вид, что живой. Гарри молчал. Сириус редко говорил такое. Почти никогда. — Я нырнул, не думая, — продолжил Сириус. — Бэгмен что-то кричал, Дамблдор хватал меня за рукав — мол, нельзя, чемпион должен сам, правила, — а я скинул его руку и прыгнул. Потому что правила правилами, а сын — это сын. И я тебя вытащил из-под этих тварей, и грел огнём всю дорогу наверх, и думал только одно: дыши, дыши, только дыши. — Он наклонился, положил Гарри руку на плечо поверх одеяла. — Так что больше так не делай. Слышишь? Не оставайся последним. Не спасай всех ценой себя. Я тебя один раз сегодня уже почти похоронил. Второго раза я не переживу. — Пап. — Гарри сглотнул. — Я не мог иначе. Там были Дафна, Флёр, девочка. Если бы я спасал себя — кто-то из них утонул бы. — Я знаю. — Сириус кивнул тяжело. — Я знаю, что ты не мог иначе. В том-то и беда. Ты не можешь иначе — это в тебе хорошее, самое хорошее, что в тебе есть. И это же тебя когда-нибудь убьёт. Спасатель, который всегда последний. — Он горько усмехнулся. — Знаешь, на кого ты похож? На Джеймса. На твоего настоящего отца. Он тоже всегда был последним. Так и погиб — прикрывая отход. Последним. Гарри замер. Сириус почти никогда не говорил о Джеймсе и Лили — это была отдельная, закрытая боль, которую он берёг. — Ты мне про папу почти не рассказываешь, — сказал Гарри тихо. — Расскажу. — Сириус сжал его плечо. — Когда-нибудь расскажу всё. Не сегодня. Сегодня я слишком близко подошёл к тому, чтобы рассказывать тебе про мёртвых, держа за руку ещё одного. Не хочу. — Он встал, прошёлся по лазарету, взял себя в руки. — Ладно. Хватит про чувства, а то мы с тобой как две девицы. Давай про дело. Потому что дело, Гарри, очень нехорошее. — Стылые. — Стылые. — Сириус снова сел, уже собранный, рабочий. — Давай разбираться. Это главное, что нам сейчас надо понять: это была случайность — или это подстроили? — Я думал об этом всё время, пока тебя откачивали, — сказал Сириус. — И вот что у меня выходит. Слушай и поправляй, если найдёшь дыру. — Слушаю. — Первое. Кто такие стылые? — Сириус загнул палец. — Я расспросил старого Тыну, пока ты лежал, — он северянин, он про озёрную нечисть знает больше всех на корабле. Стылые — это древние утопленники, которых холодные озёра держат на дне. Они спят там веками, в самой глубине, в иле и тьме. И просыпаются только на сильное тепло и сильную магию рядом. Обычно их никто не тревожит — кто полезет в ледяное озеро зимой на глубину? А тут — Турнир. Три чемпиона, три заложника, светящиеся коконы, согревающие чары, активная магия — всё это в воде разом. Для стылых, спавших внизу, это было как костёр, разведённый посреди их спальни. Они проснулись и пошли на тепло. Естественно. По своей природе. — То есть случайность. — Похоже на случайность. — Сириус кивнул, но медленно. — Озеро Хогвартса древнее. В нём кто только не водится. Организаторы готовили испытание, накладывали чары, проверяли глубину — но они, видимо, не знали про стылых. Или знали, что в озере есть что-то на дне, но считали, что оно не проснётся, что глубоко, что не достанет. А оно достало. Магии и тепла оказалось больше, чем они рассчитали. И стылые поднялись. — Он помолчал. — Это, Гарри, в пользу версии «случайность». Никто не подсаживал стылых в озеро — они там и так были. Их просто разбудили, не нарочно. — Но? — Гарри уловил в голосе крёстного «но». — Но меня смущают две вещи. — Сириус поднял два пальца. — Первое. Твоя заложница — Дафна — была вморожена дальше и глубже всех остальных. Ты сам это заметил под водой. Почему? Все заложники — близко к поверхности, у панциря. А Гринграсс — глубже, в стороне, ближе к той самой бездне, откуда поднялись стылые. Случайно так разместили? Или нарочно — чтобы тебе, доставая её, пришлось спуститься глубже всех, ближе всех к опасности, дольше всех пробыть в холоде? Гарри похолодел. — Ты думаешь, Дафну специально положили глубже? — Я не знаю. — Сириус качнул головой. — Размещал заложников «Грюм» — Барти, он по безопасности. Может, случайно. А может, не случайно. Может, Барти знал про стылых — северянин, аврор, он мог знать, — и положил твою заложницу глубже всех, ближе к опасности. Зачем? Вот тут начинается второе, что меня смущает. — Что второе. — Зачем. — Сириус посмотрел на него. — Если Барти знал про стылых и нарочно положил Гринграсс глубже — то чего он добивался? Убить тебя? Нет — мы знаем, ты хозяину нужен живым, и Барти после цепи боится самоуправства. Убить Дафну? Зачем ему Дафна? Если только… — Сириус задумался, — если только он не хотел проверить кое-что. — Проверить что? — Тебя. — Сириус подался вперёд. — Гарри, подумай, что сегодня произошло, с точки зрения того, кто за тобой охотится. Ты оказался в безвыходной ситуации — три человека гибнут, спасти всех невозможно, стылые лезут, холод, тьма. И что ты сделал? Ты сделал невозможное. Снова. Как на драконе. Ты заморозил воду в жёлоба, поднял течения, отбился огнём — и, главное… — Сириус понизил голос. — Ты применил родовую магию. Против стылых. Я это почувствовал с помоста — эту волну. Древнюю, холодную, блэковскую. Ты приказал тварям спать на их собственном древнем языке, на языке крови. Я не знал, что ты на такое способен. И, думаю, ты сам не знал. Это родовая магия высшего порядка, Гарри. Та самая, ради которой за тобой и охотятся. Гарри замер, осмысливая. — То есть… испытание стало для хозяина проверкой. Тестом. Снова. Как бал. — Хуже, чем бал. — Сириус кивнул мрачно. — На балу ты показал, что владеешь родовой тёмной магией в ярости, против человека. Сегодня ты показал, что владеешь ею в безвыходной ситуации, осознанно, для спасения, против древней нечисти. Ты показал, что твоя родовая сила не случайна, не разовый срыв, — а что она глубокая, управляемая, мощная. Что ты — не просто носитель крови. Что кровь в тебе живая и действующая на самом высоком уровне. — Он посмотрел на Гарри. — Для хозяина, который ищет идеальный сосуд для ритуала, это… это подтверждение мечты. Сегодня ты доказал ему, что ты — именно тот, кого он искал тридцать лет. Лучше не бывает. Гарри откинулся на подушку. — Значит, я опять сам себя ему подставил. Опять показал ровно то, что он хотел увидеть. — Не вини себя. — Сириус качнул головой. — У тебя не было выбора — там гибли люди. Ты сделал то, что должен был. Но факт остаётся фактом: эти два испытания — драконы и озеро — работают на хозяина. Каждое из них он использует, чтобы проверить тебя, убедиться, что ты годный сосуд. И каждый раз ты подтверждаешь: годный. Очень годный. — Он помолчал. — Поэтому я почти уверен: третье испытание будет не проверкой. Третье будет — действием. Они убедились, что ты годишься. На третьем — попробуют взять. — А стылые? Так случайность или нет? Сириус долго молчал. — Я склоняюсь к тому, — сказал он наконец, — что сами стылые — случайность. Их не подсаживали. Они были в озере. Но я допускаю, что кто-то — Барти — мог знать о них и использовать случайность в свою пользу. Положить Гринграсс глубже, чтобы создать тебе по-настоящему трудную, опасную ситуацию — и посмотреть, выкрутишься ли ты, и как. Не чтобы убить. А чтобы проверить в настоящем деле. Стылые подвернулись — Барти этим воспользовался. Это в его стиле: не подстраивать смерть в лоб, как с цепью, за что его хозяин чуть не прикончил, — а тоньше. Подтолкнуть. Создать условия. Понаблюдать. Гарри лежал, глядя в потолок. — То есть Дафна была в реальной опасности из-за того, что кто-то хотел проверить меня. — Возможно. — Сириус кивнул. — И это, Гарри, меня злит больше всего. Не то, что тебя проверяют, — ты сильный, ты выкрутишься. А то, что ради проверки тебя они, не моргнув, рискнули жизнью девочки, которая вообще ни при чём. Гринграсс едва не замёрзла в этом коконе по-настоящему. Из-за чужой игры. Вот это — почерк хозяина. Человек, для которого чужие жизни — расходный материал в его планах. Ради своей цели он пожертвует кем угодно — и не задумается. В дверь лазарета постучали. — Войдите, — крикнула мадам Помфри из своего закутка. — Только недолго, пациенту нужен покой! Дверь открылась. Вошла Дафна. Гарри приподнялся на локте. Сириус, увидев, кто пришёл, поднялся. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Мне ещё с организаторами разбираться — после такого ЧП будет много шума. — Он посмотрел на Дафну, коротко кивнул ей — уважительно. — Мисс Гринграсс. Рад, что вы целы. — Спасибо, директор Блэк, — ровно ответила Дафна. — И спасибо, что вытащили его. — Она кивнула на Гарри. — Если бы не вы, он бы остался там. — Это моя работа, — сказал Сириус. — Вытаскивать его, когда он в очередной раз геройствует себе во вред. — Он усмехнулся, потом посмотрел на Гарри. — Я зайду вечером. Лежи. Слушай Помфри. И, Гарри… — Что, пап. — Не оставайся последним. Я повторю это столько раз, сколько нужно, чтобы дошло. И вышел. Дафна подошла, села на стул у кровати — туда, где только что сидел Сириус. Она уже переоделась в сухое, волосы высохли и снова легли платиновой гладкой волной, и лицо у неё было обычное — спокойное, ровное. Но Гарри, который научился читать эти доли секунды, видел: она держит лицо. Под ровной маской было что-то ещё — то, что прорвалось наружу там, на льду, когда она взяла его за руку. — Поттер-Блэк, — сказала она. — Дафна. — Я пришла сказать спасибо. Нормально, не на льду, когда я была не в себе от холода. — Она сложила руки на коленях. — Ты вытащил меня первой. До всех. Рискуя собой. После того, как я с тобой два месяца не разговаривала. Это… — Она запнулась, подбирая слово. — Это много, Гарри. Это очень много. Я не знаю, как это правильно принять. — Не надо никак принимать. — Гарри смотрел на неё. — Я обещал, что достану тебя первой. Я держу слово. Вот и всё. — Не «вот и всё». — Дафна качнула головой. — Ты не просто достал меня первой. Ты остался последним. Ты спас всех, а себя — нет. Сириус нырял тебя откачивать. Ты чуть не умер. Ради того, чтобы вытащить нас всех. В том числе меня. — Она посмотрела на него прямо. — Знаешь, что я думала, пока лежала там, в коконе, перед тем как уснуть? Я думала — вот сейчас усну, и придёт Поттер-Блэк, потому что он всегда приходит. И он пришёл. Первым. И я… — Она замолчала. — И ты что. Дафна помолчала. Потом сделала то, чего Гарри не ожидал: протянула руку и накрыла его ладонь своей — как там, на льду. Только теперь её рука была тёплой. — Я два месяца убеждала себя, что правильно сделала, когда ушла, — сказала она тихо. — Что между нами всё кончено, что ты не для меня, что под твоей блэковской бурей пусто. А сегодня ты нырнул за мной первым и чуть не погиб, спасая меня. И я поняла, что соврала себе. Что я тебя не разлюбила. Что я всё это время держала лёд снаружи, а внутри… — Она сглотнула. — Внутри ничего не остыло, Гарри. Ни на градус. Гарри смотрел на неё. И внутри у него всё переворачивалось. Потому что десять часов назад, в чёрной воде, его сердце ясно и страшно рванулось к Флёр, и он узнал правду. А сейчас перед ним сидела Дафна — оттаявшая, открытая, какой он не видел её никогда, держала его руку и говорила, что любит. И это было то, чего он два месяца назад так хотел и не получил. То, ради чего тогда приходил в нишу. А теперь это пришло само — и пришло не вовремя. Потому что теперь он знал, что любит другую. И он понял, что сейчас наступает момент, в который он не имеет права соврать. Потому что Сириус учил его одному, главному, с самого детства: не врать тому, кого любишь. А он Дафну — любил. Не так, как Флёр, но любил. По-другому. И именно поэтому соврать ей сейчас, дать ей ложную надежду, потому что приятно, потому что её рука тёплая, потому что не хватает духу, — было бы худшим, что он мог сделать. — Дафна, — сказал он, и голос у него сел. — Я должен тебе кое-что сказать. И это будет тяжело. И, наверное, я этим всё испорчу. Но я не могу тебе соврать. Особенно тебе. После всего. Дафна замерла. Её рука на его ладони чуть напряглась. Она была умная — она поняла по его тону, что сейчас будет, ещё до того, как он сказал. — Говори, — произнесла она ровно. Маска возвращалась — Гарри видел, как она нарастает, как лёд на стекле. — Я к тебе… — Гарри подбирал слова, и каждое давалось с трудом. — То, что я к тебе чувствую, — оно настоящее. Я не вру. Мне с тобой хорошо, спокойно, тепло. Я ради тебя сегодня нырнул бы хоть на самое дно, и не из вины — а потому, что ты мне дорога. По-настоящему дорога. Это правда, Дафна. Всё это — правда. — Но, — сказала Дафна. Тихо. — Но я не могу тебе сказать, что выбираю тебя. — Гарри заставил себя смотреть ей в глаза. — Потому что это было бы враньё. А ты заслуживаешь правды больше всех на свете. — Он сглотнул. — Дафна, я сегодня под водой понял одну вещь. Когда был выбор — настоящий, между жизнью одной и жизнью другой, — я понял, что… что моё сердце рвётся не к тебе. Прости меня. Я не хотел этого знать. Но узнал. И я не могу теперь сделать вид, что не знаю. Не могу взять твою руку и сказать «давай попробуем», зная то, что знаю. Это было бы подло. Подлее, чем всё, что я уже натворил. Дафна сидела очень тихо. Её рука медленно сползла с его ладони. Она убрала её, сложила обе руки на коленях. Лицо у неё было — лёд. Полный, безупречный лёд. Только в самой глубине прозрачных глаз что-то дрогнуло и тут же застыло. — Делакур, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Гарри молчал. Но молчание было ответом. — Понятно. — Дафна кивнула — ровно, спокойно. — Та, которую ты на балу защищал тёмной магией. Та, ради которой устроил скандал. Конечно. — Она усмехнулась, и усмешка была горькой, но без злости. — А я-то, дура, размечталась. «Он за мной нырнул первым.» Конечно, первым. Я же твоя заложница, тебе так назначили. У тебя выбора не было — кого доставать. А вот когда выбор появился — настоящий, как ты говоришь, — ты рванулся к ней. К Делакур. Ты сам сказал. — Дафна, я тебя достал первой не потому, что обязан был. Я бы достал первой в любом случае. Ты мне правда дорога. — Дорога. — Дафна повторила это слово, будто пробуя на вкус. — Дорога — это хорошее слово, Поттер-Блэк. Тёплое. Уютное. Им можно описать собаку. Любимое кресло. Старого друга. — Она посмотрела на него. — Но не женщину, которую любят. Женщину, которую любят, не называют «дорогой». Её называют — единственной. А я для тебя — «дорогая». А единственная — Делакур. Гарри молчал. Потому что она была права. Опять права. Она всегда была права, в этом и была её сила и её беда. — Я не буду плакать, — сказала Дафна спокойно. — И не буду злиться. Знаешь почему? Потому что ты сейчас сделал самую трудную и самую честную вещь. Ты мог соврать. Я бы поверила — я хотела поверить, я сама протянула тебе руку. Ты мог взять то, что я сама принесла. А ты не взял. Ты сказал правду, зная, что она всё разрушит. — Она помолчала. — Это благородно, Поттер-Блэк. По-настоящему. И от этого мне ещё больнее. Потому что чем благороднее ты со мной, тем яснее я понимаю, кого теряю. — Прости меня, — сказал Гарри тихо. — За что? — Дафна подняла бровь. — За то, что любишь не меня? За это не извиняются. Сердцу не прикажешь — это, кажется, ваше, блэковское, ты сам так говорил. — Она встала. Очень прямо. — Я рада, что ты жив, Гарри. И я рада, что ты не соврал мне. И я… — голос её на секунду дрогнул, один-единственный раз, — я рада, что я узнала про твоё сердце правду, а не построила себе ещё один воздушный замок, чтобы потом снова разбиться. Спасибо за честность. Это горькое спасибо, но искреннее. Она пошла к двери. — Дафна. Она остановилась. Не обернулась. — Что. — Мы можем остаться… — Гарри запнулся на слове. — Я не хочу тебя терять совсем. Даже так. Я знаю, что это эгоистично. Но ты мне правда дорога, и… — Друзьями? — Дафна горько усмехнулась, всё так же не оборачиваясь. — Ты хочешь, чтобы мы остались друзьями? — Она покачала головой. — Нет, Поттер-Блэк. Не сейчас. Может, когда-нибудь. Когда у меня внутри перестанет гореть при виде тебя. Но не сейчас. Сейчас «друзья» — это для меня слишком больно. Видеть тебя, говорить с тобой по-приятельски, зная, что ты любишь другую, — нет. Я не настолько сильная. Никто не настолько сильный. — Она помолчала. — Дай мне отойти. Опять. По-настоящему в этот раз. И не приходи больше — ни предупреждать, ни спасать, ни мириться. Просто отпусти. Это самое доброе, что ты можешь для меня сделать. И вышла. Дверь закрылась тихо. И Гарри остался один в лазарете, чувствуя, что он только что — в третий раз — потерял Дафну Гринграсс. И что на этот раз потерял её правильно. Честно. Благородно. И что от этого ничуть не легче. Он лежал, глядя в потолок с тёмными балками, и думал, что честность — странная штука. Сириус всю жизнь учил его не врать тому, кого любишь. И вот он не соврал — и сделал Дафне больно, и потерял её. А если бы соврал — было бы хуже. Было бы подло. Но Дафне в моменте было бы теплее. «Почему правильное и доброе — это так часто не одно и то же», — подумал он. Достал из тумбочки колдографию Алексы — Помфри снова аккуратно положила её рядом, раздевая его. Посмотрел на смеющееся веснушчатое лицо. «Крёстная. Я понял, кого люблю. Наконец-то. Под водой, когда был выбор. Флёр. По-настоящему, до самого дна. Я больше не мечусь — я знаю.» «Только знаешь, что обиднее всего? Я понял это ровно тогда, когда потерял право на неё. Флёр меня ненавидит. Она вычеркнула меня после бала. Я для неё — человек, который чуть не убил друга тёмной магией из ревности. А Дафну я только что оттолкнул — честно, но навсегда. И вот я лежу, наконец-то понявший своё сердце, — и совершенно один. Без обеих. Понял, кого люблю, — и в ту же минуту остался ни с чем.» «Как ты, Сириус. Как ты со своей Алексой. Понять — и потерять. Семейное проклятие Блэков.» Он закрыл глаза, прижав колдографию к груди. И не знал, что в эту самую минуту, в карете Шармбатона, Флёр Делакур узнавала новость, которая всё изменит. Интерлюдия. Флёр. Новость принесла одна из шармбатонских девочек — та, что вечно всё знала первой, школьная сорока, которая собирала сплетни по всем трём школам и разносила их по карете. — Флёр! Ты слышала? Про Поттер-Блэка и слизеринку? Флёр, расчёсывавшая перед зеркалом всё ещё чуть влажные после озера волосы, замерла с гребнем в руке. — Что про них. — Они расстались! Окончательно! — Сорока плюхнулась на кровать рядом, захлёбываясь. — Гринграсс ходила к нему в лазарет — благодарить, что он её спас. И, говорят, она к нему потянулась — ну, после такого-то, он же её первой вытащил, рискуя собой. А он ей отказал! Представляешь? Сам отказал! Сказал, что любит другую. Гринграсс вышла от него белая как снег и весь вечер ни с кем не говорит. Слизеринцы шепчутся, что она опять заморозилась наглухо. Вот это драма, да? Флёр медленно опустила гребень. — Он сказал, что любит другую, — повторила она ровно. — Ну да! Так все говорят. Прямо в лазарете, представляешь, после всего — взял и сказал. Жестоко, конечно. Хотя… — сорока понизила голос, — честно, наверное. Лучше уж сразу, чем тянуть, да? — Она вскочила. — Ой, мне ещё к Мари надо, я ей обещала рассказать! Пока, Флёр! И упорхнула. Флёр осталась перед зеркалом одна. Он отказал Гринграсс. Сам. После того как вытащил её первой, рискуя жизнью. После того как Флёр своими глазами видела, как они сидели на льду рука в руке, как слизеринка оттаяла, как он не отнимал руки. После того как Флёр убедила себя, что он спасал Гринграсс, что Гринграсс — его самая дорогая, его выбор. А он ей отказал. Сказал, что любит другую. «Какую другую, — подумала Флёр, и сердце у неё забилось так, что она прижала ладонь к груди. — В Хогвартсе у него нет никого. Гринграсс была единственной, кроме…» Кроме неё. «Нет, — сказала себе Флёр, отгоняя мысль, которая обожгла её надеждой. — Нет. Не смей. Он не про тебя. С чего бы — про тебя? Ты его вычеркнула. Ты на балу встала на сторону Крама. Ты сказала „никогда не прощу“. Он не может любить тебя — после такого. „Другая“ — это кто-то ещё. Какая-нибудь шармбатонка. Или хогвартская девчонка, о которой ты не знаешь. Не ты. Точно не ты.» Но мысль уже сидела в ней. И, против всякой логики, против гордости, против двух месяцев выстроенного льда, — Флёр почувствовала, как внутри у неё разворачивается что-то тёплое и опасное. Надежда. «Он спас меня, — думала она, и теперь уже не могла остановить эти мысли. — Под водой. Он бросился ко мне сквозь стылых, оставив свободный путь наверх. Я помню его лицо. Он не „по дороге“ меня спасал. Он рвался ко мне. Я видела. Я вейла, я чувствую — он рвался ко мне так, как не рвутся „по дороге“.» «А потом отказал Гринграсс. Сказал, что любит другую.» «А что, если…» Флёр стиснула гребень так, что побелели пальцы. «Прекрати, — приказала она себе. — Даже если — что? Даже если он любит тебя? Что это меняет? Он чуть не убил человека тёмной магией. Из ревности. Ты видела черноту в его глазах. Ты поклялась не прощать. Ты не можешь просто взять и простить из-за того, что он тебя спас и кому-то там отказал. Это не отменяет бала. Это ничего не отменяет.» Но это уже было неправдой, и Флёр это знала. Потому что лёд, который она два месяца наращивала, дал сегодня первую настоящую трещину — там, под водой, когда он выдернул её из смерти. А теперь, с этой новостью, трещина пошла дальше. И как Флёр ни замораживала её обратно, ни убеждала себя, что ей всё равно, что она его ненавидит, что «другая» — это не она, — трещина росла. «Я подумаю об этом завтра, — решила Флёр, кладя гребень. — Не сегодня. Сегодня я слишком устала, слишком замёрзла, слишком чуть не утонула. Завтра. На свежую голову. Решу, что мне со всем этим делать.» Она легла. Закрыла глаза. И поняла, что не уснёт. Потому что перед глазами стояло одно: его лицо в чёрной воде, рвущееся к ней сквозь стылых. И в ушах звучало одно: «он сказал, что любит другую». «Другую.» «А что, если — меня?» Флёр Делакур лежала в темноте, и впервые за два месяца лёд внутри неё таял — медленно, против её воли, и она ничего не могла с этим поделать. И где-то очень глубоко, под всем льдом, под всей гордостью, под клятвой «никогда», тихо-тихо затеплилось то, что она считала навсегда погасшим.