Увядающая орхидея

Панталоне никогда не любил две вещи: быть слабым и работать себе в убыток. Первое Делец презирал в других, а вот что касается второго, то каждую сделку он привык просчитывать так, чтобы остаться в плюсе. Но когда у него родилась дочь, которую, впрочем, не сильно желал, Феофан кое-что понял — из-за маленького и плачущего комочка можно немного и поработать в убыток. Сложно было описать чувства, которые возникли в ноющей, не раз вскрытой скальпелем груди, стоило впервые взять на руки рождённую в горестях и страданиях дочь. Она, эта маленькая кроха, родившаяся раньше срока, причинила своей матери немыслимые страдания и — подумать только — так искусно, невинно испортила той жизнь, что это даже… восхитило Панталоне. Удивительно, но чувственный образ, который теперь неизменно вплетался во все нити судьбы Феофана, принадлежал девочке, вышедшей из тёплой материнской утробы. Лань Фен, которая в документах была записана как Анастасия Феофановна Вексель, вскармливали с тревогой, воспитывали же с заботой и страхом. Её детский смех и нелепые, но по-своему трогательные гримасы на бледном личике каждый раз восхищали Феофана. Того, кто никогда не умилялся маленьким детям, считая их слишком шумным, хлопотным и денежно затратным проектом. Мужчина всегда забывал об этом, когда Лань Фен снова звонко смеялась или тянулась к игрушке, пугалась чего-то и громко плакала. Панталоне в такие моменты понимал, что эта девочка — его самый убыточный актив, но при этом не мог отделаться от мысли, что совсем не против такого расклада дел. Лань Фен также снова и снова портила жизнь Е Лань, и всему виной — чрезмерная болезненность. Однажды, глядя на спящую дочь с размазанными по щекам слезами и прилипшими ко лбу мокрыми прядями, она вдруг осознала — уйти, оставив эту смешную, совершенно бестолковую в своей беспомощности кроху на отца, невозможно. Болезненная, вечно простуженная, с лихорадочным румянцем на бледных щеках, Лань Фен казалась хрупкой куклой, и чем больше мать это видела, тем крепче опутывали её невидимые цепи. А дочь, будто понимая свою власть над Е Лань, лишь невинно улыбалась. Панталоне, наблюдавший в те дни со стороны за смятением Е Лань, торжествовал: ему не пришлось заключать сделок, угрожать и даже пальцем шевелить, чтобы привязать эту строптивую женщину к себе навечно. Маленькая, вечно сопливая, капризная и болезненная кроха сделала всё сама, своей уродливой, совершенно неуклюжей в младенческой беспомощности любовью уничтожив мать. Вот почему Е Лань выбрала свои цепи добровольно. И вот почему Делец испытал тогда эгоистичное удовлетворение — он победил, даже не вступив в игру. — Она такая беспомощная… — сказал однажды шёпотом Феофан, нежно оглаживая пальцем черты лица спящей дочери. Девочка так не хотела засыпать в своей колыбели, что Е Лань пришлось уложить ту рядом с собой на кровать. — Всё время волнуюсь о ней, даже во время работы не могу выкинуть мысли о Лань Фен. Хах… Кажется, с возрастом я стал сентиментальнее. Е Лань только окинула его хмурым взглядом, сидя на кровати. — Ты слишком сильно её опекаешь. Панталоне усмехнулся, услышав эти слова, а потом осторожно приподнялся, чтобы поцеловать Орхидею в губы. Но она жестоко отвернулась. Впрочем, ничего нового. Каждый его нежный жест и каждое тревожное слово о дочери звучало как какая-то насмешка, учитывая, что Е Лань предала всех: свою страну, свои идеалы, своих людей. Она согласилась на это не ради него, а ради ребёнка. Ради того самого плачущего комочка, который теперь спал между ними на кровати. Но Феофан… Феофан смотрел на это иначе. Как на удачный выигрыш. — Моя прекрасная Е Лань… — протянул он, всё-таки коснувшись чужого лица, когда женщина улеглась. — Нет нужды кусаться, в конце концов... ты сама выбрала такую судьбу. Теперь мы должны вместе заботиться о Лань Фен. И Е Лань всё-таки приняла это. Частично. — Хватит курить, — сказала она спустя несколько месяцев, морщась и держа на руках годовалую дочь. Удивительно, но почему-то эта женщина решила навестить его в кабинете, и это было странно. — Либо делай это вне дома. — Я уже начинаю уставать от твоих вечных нотаций, дорогая, — хмыкнул Делец, прикрыв глаза. Несмотря на своё недовольство, которое царапало внутри грудной клети, он всё-таки не стал зажигать сигарету. Вместо этого улыбнулся, посмотрев на дочь. — Принцесса тоже решила навестить меня? Лань Фен стала агукать и тянуть к нему ручки, и Е Лань не стала этому противиться, отдав тому дочь. — Мне нужно в город, поэтому оставляю её на тебя. — В город? Зачем? — спросил он, так просто и невинно улыбаясь, что женщине аж поплохело от его наигранности. — О, неужто пытаешься выслужиться перед Нин Гуан после своего позорного предательства? Панталоне покачал головой, Е Лань же лишь напряглась и нахмурила брови. — Значит ты обо всём прекрасно знаешь… — резким голосом ответила она. — И как давно, Панталоне? — Всего неделю. Всё никак не мог понять, кто же сливает информацию, а потом вдруг дошло, — Феофан нежно пригладил тёмные волосы на голове дочери, ухмыляясь. — Передашь госпоже Нин Гуан от меня привет через её человека? Или ты уже никуда не идёшь? Е Лань не растерялась, она даже не выглядела напуганной, скорее, скучающей, и это порой прям бесило. В конечном итоге женщина ответила, что из-за непогоды, видимо, придётся отменить поездку, а потом потянулась к дочери. Вот только она начала капризничать, не желая идти на руки к матери. Порой Е Лань не понимала эту девочку, та сильнее всего тянулась именно к отцу, словно не понимая, какой он на самом деле человек. Хотя... это не помешало ей возлечь с ним. — Ну тише, не нужно плакать, солнышко, — успокаивающе прошептал Панталоне, прижав к себе Лань Фен. — Видишь? Ты расстроила ребёнка. Страшно представить, что ты ещё хочешь с ней сделать… — Он вздохнул, а затем посмотрел, нахмурившись, на женщину. — Если вдруг решишь переступить порог этого дома с моей дочерью на руках — я найду и заберу её. Я не держу тебя, Е Лань, ты вольна улететь, но вот Лань Фен… Ей нужны мои деньги на лечение, а также помощь Дотторе. Е Лань сильно стиснула зубы, осознавая, что он, в общем-то, не врёт. Этот человек никогда не бросает слов на ветер, особенно когда дело касается того, что Феофан считает своей собственностью. А Лань Фен, как бы цинично это ни звучало, стала для него самой ценной вещью в этом особняке. — Ты пользуешься её болезнью, — тихо, почти беззвучно произнесла женщина. — Хотя это в твоём стиле: пользоваться всем, что можно обратить в свою пользу. Панталоне лишь мягко улыбнулся, прижимая к груди дочь, которая уже перестала плакать. — Душенька, — сказал он обманчиво ласково, — разве это преступление — заботиться о нашей малышке? Она не ответила, только развернулась и вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. В итоге Феофан остался один на один с девочкой, которая уже засыпала, доверчиво прильнув к его груди. Он долго смотрел на неё, изучая бледное личико и думая: ни одна сделка никогда не приносила ему такого странного, щемящего удовлетворения, как этот убыточный, больной, совершенно нерентабельный ребёнок. — Ты будешь жить, — тихо пообещал он ей. — Я сделаю так, что ты будешь жить, Лань Фен. С Е Лань, правда, всё было куда сложнее. Панталоне был одержим ею, но не так, как дочерью. Лань Фен он обожал той странной, почти болезненной любовью человека, который впервые понял, что такое страх потери. Но Е Лань… Она была его поражением и триумфом одновременно. Быть может, поэтому Феофан повесил портрет женщины в своём кабинете, а потом заказал ещё одну картину и повесил её прямо в спальне. — Ты сошёл с ума… — сказала ему Е Лань, когда увидела четвёртую картину, стоящую в рамочке на его рабочем столе. — Зачем ты обставляешь себя моими портретами и фотографиями, Панталоне? — Затем, — ответил он, не отводя взгляда от её лица, — что я хочу всегда видеть тебя. — Ты ненормальный… Но чем больше она отстранялась от него, тем сильнее Дельца тянуло к ней. — Ты меня ненавидишь? — спросил он однажды, когда она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Новый портрет, пятый по счёту, уже висел напротив. — Я ненавижу то, что ты сделал со мной, — ответила она тихо. Панталоне медленно улыбнулся и подошёл, сев рядом, не касаясь. Потом мужчина взял её руку и поднёс к своим губам, поцеловав кончики пальцев. Это было так… долго. Медленно. Почти благоговейно. — Ты врёшь, — прошептал Феофан в ответ. — Ты не ненавидишь меня, просто ненавидишь себя за то, что любишь. Она дёрнула руку, но Предвестник не отпустил. — Пусти. — Нет. — Феофан… — Е Лань, — тут же отозвался он. — Моя Орхидея… Моя голубица… — Он наклонился ближе, почти касаясь её щеки своим носом. — Ты думаешь, я не вижу, как ты дрожишь, когда я вхожу в комнату? Как задерживаешь дыхание? Как смотришь на меня, когда думаешь, что я сплю? — Прекрати… — Ты любишь меня, — сказал затем Панталоне, усмехнувшись. — Просто слишком труслива, чтобы признать это. Именно тогда Е Лань и ударила его, но не сильно и по лицу. Когда она занесла руку для второго удара, Панталоне просто поймал её ладонь и поцеловал запястье, томно прошептав: — Можешь бить меня, но это не изменит главного — того, что ты любишь меня, такого мерзавца. Он был прав.