Там, где не ждали.

Тьма под мешком пахла бензином и старой кровью. Изуку Мидория, двенадцать лет, беспричудный, больше не кричал. Кричать было бессмысленно – он понял это в первые часы, когда фургон ещё трясся на ухабах, а чьи-то руки прижимали его лицом к грязному металлическому полу, и один из похитителей, смеясь, сказал: «Ори, пока никто не слышит». Сейчас он просто дышал. Считал вдохи – раз, два, три, – пытаясь сохранить хоть что-то под контролем, потому что всё остальное у него отняли. Фургон остановился. Его выволокли наружу, и когда мешок наконец сдёрнули, он увидел бетонные стены подземной парковки, ряды таких же фургонов и людей – не всех взрослых, не всех в форме, – которые деловито перетаскивали пластиковые коробки и живые тюки, похожие на человеческие фигуры. Один из тюков зашевелился и издал приглушённый стон. Изуку быстро отвёл взгляд, и охранник, державший его за плечо, хмыкнул: «Шустрый. Этот не будет истерить». Изуку запомнил эту фразу, потому что она спасла ему жизнь. Пока. Он не знал, сколько их всего. Видел девочку с длинными светлыми волосами, которая тихо плакала, прижимая к груди сломанные очки. Видел мальчика младше себя, совсем ребёнка, который вцепился в руку охранника и умолял позвонить маме, пока его не ударили тыльной стороной ладони, не сильно, но достаточно, чтобы он замолчал. Видел подростка с рыбьими глазами, который сидел у стены и не реагировал ни на что – даже когда мимо пронесли кого-то бессознательного. Их рассаживали по клеткам. Клетка Изуку была третьей слева. Низкий потолок, два на два метра, тонкий матрас, пахнущий плесенью и ещё чем-то – сладковатым, неприятным. Лампочка на потолке, не гаснущая никогда. В первый день он просто сидел и смотрел на неё, пока перед глазами не поплыли круги. Во второй день он начал слушать. Вот чему его не учили в школе: у страха есть звук. У отчаяния – тоже. У человека, которого ломают, – третий. На второй день он услышал, как охранники вытащили девочку со светлыми волосами. Она кричала, просила, обещала, что никому не расскажет. Её причуда – какая-то иллюзорная, он не разобрал – была ценнее, чем она сама. Через час её вернули, и она больше не кричала. Вообще. Изуку слышал через стенку только тихое, мерное дыхание, как у куклы. На третий день он услышал, как мальчика, того, что младше, избивали за то, что он пытался бежать. Его не убили – убили бы, если бы он не был товаром. Просто сломали руку, и потом, когда тот охранник проходил мимо клетки Изуку, он сказал другому: «Пацан дорогой. Редкая внешность. Смотри, чтобы никто его не попортил раньше времени». Изуку стало холодно. Он осознал, что его не бьют не из жалости, не из-за того, что он беспричудный, а потому, что на его лицо и тело уже есть планы. Он – дорогой лот, который нельзя повредить, пока за него не заплатят. Это знание легло куда-то в живот холодным камнем и осталось там. К концу третьего дня он разучился плакать. Плакать было бессмысленно, потому что никто не придёт. Он думал о маме – и обрывал мысль. Нельзя. Если он будет думать о маме, он сломается. Если он сломается, его утилизируют. А он хотел жить. Это было единственное, что у него осталось, – инстинкт, примитивный и тупой, как у загнанного животного, но именно он заставлял его есть принесённую еду, пить воду и не дёргаться, когда мимо проходили охранники. На четвёртый день его переодели в белую рубашку и светлые брюки. Организатор – мужчина с лисьими чертами лица и мёртвыми глазами – осмотрел его, как товар на витрине. Приподнял подбородок, повернул голову в профиль, заставил открыть рот – как лошадь, – и остался доволен. «Симпатичный, – сказал он кому-то за спиной. – Кожа чистая, глаза большие, волосы необычные. За такого дадут хорошую цену. Не ниже третьей ступени». Третья ступень. Изуку не знал, что это значит, но по тому, как переглянулись охранники, понял: ничего хорошего. Ему было двенадцать.

***

Зал, куда выкатили его клетку, не был похож на то, что он представлял. Никаких криков, никакой грязи. Здесь было тихо, сумрачно, пахло дорогим одеколоном и горьким миндалём. Лоты стояли в ряд вдоль дальней стены, отделённые друг от друга тяжёлыми портьерами. Изуку не видел соседей, но слышал: справа кто-то едва слышно всхлипывал, слева стояла мёртвая тишина. Мимо проходили люди. В масках, в костюмах, некоторые – в иллюзиях, сотканных из причуд, от которых рябило в глазах. Они останавливались у клеток, оценивали, иногда задавали вопросы. Изуку смотрел сквозь них. «Сколько ему?» – «Двенадцать». – «Беспричудный?» – «Да, но посмотрите на лицо». – «Хм. Хороший возраст. Ещё не сформировался, можно воспитать под себя». – «Третья ступень, не ниже». – «Дорого. Но оно того стоит». Изуку запоминал их голоса. Не для того, чтобы потом опознать, – он не надеялся, что «потом» будет. Просто чтобы занять мозг хоть чем-то. А потом он услышал тишину. Не просто тишину – отсутствие звука, как будто воздух внезапно стал плотнее и проглотил все шорохи, все шаги, все приглушённые голоса. Люди в проходе расступились, даже не заметив этого, инстинктивно, как стая рыб перед хищником. В проёме появилось кресло. Изуку поднял голову – просто потому, что не мог не поднять. Всё его существо, натренированное за эти дни улавливать опасность, взвыло сигнальной сиреной. Человек в кресле был огромен. Даже сидя, он возвышался над большинством присутствующих. Его плечи были обтянуты дорогим тёмным костюмом, который не мог скрыть бугрящихся мышц, но при этом он сидел тяжело, опираясь на подлокотники, и Изуку заметил трубки – одна шла от дыхательной маски, закрывавшей верхнюю часть лица, куда-то под воротник, другая тянулась к портативному аппарату, прикреплённому к спинке кресла. Маска была громоздкой, не просто декоративной – жизнеобеспечивающей. Изуку, фанат геройского анализа, мгновенно отметил это. Человек был серьёзно ранен. Но не это заставило его замереть. От человека в кресле исходило нечто, чему у Изуку не было названия. Не аура – ауру он видел у некоторых сильных причудников, – а ощущение, что само пространство вокруг этого человека слегка прогибается, подчиняется ему. Изуку казалось, что, если тот посмотрит на него пристально, его просто раздавит. А потом он посмотрел. Их взгляды встретились – невидимые глаза за маской и испуганные зелёные глаза двенадцатилетнего мальчика в клетке, – и произошло что-то странное. Человек в кресле замер. Совсем. Перестал дышать – или Изуку так показалось. Его пальцы, до этого расслабленно лежавшие на подлокотнике, сжались. Изуку показалось, что он услышал выдох. Не звук – движение воздуха. Словно этот огромный, опасный человек внезапно… узнал его. Это было невозможно. Изуку никогда его не видел. Но он знал этот взгляд – так смотрели некоторые из покупателей, но у тех был голод, требующий, оценивающий. Здесь был другой голод. Словно человек в кресле искал что-то очень, очень долго – и только сейчас осознал, что оно существует. Организатор что-то заговорил, засуетился, но человек в кресле поднял руку, и тот осёкся на полуслове. – Я забираю его. Сейчас. Голос был низкий, спокойный, но с такими обертонами, от которых у Изуку волосы на руках встали дыбом. – Но аукцион ещё не начался, господин… – начал организатор. – Я сказал. Сейчас. И организатор замолчал. Изуку видел, как побелели его губы. Он никогда не видел, чтобы такой человек – тот, кто держал здесь всё в кулаке, – так быстро сдался. Решётка открылась. Человек в кресле подъехал ближе, и Изуку почувствовал запах – сандал, что-то металлическое, лекарственное. Он смотрел на мальчика сверху вниз, и Изуку смотрел в ответ, не в силах отвести взгляд. Ему было страшно. Очень страшно. Но где-то под страхом, задавленный, почти удушенный, тлел уголёк надежды. – Ты пойдёшь со мной, – сказал человек в кресле. Это был не вопрос. Не приказ. Просто констатация факта. Изуку не ответил. Он просто встал.

***

Их было четверо за столом переговоров. Шеф полиции, двое его заместителей и Айзава Шота – герой с вечно уставшим взглядом и шарфом, который сейчас лежал на коленях, потому что в кабинете начальства он был не нужен, но привычка брать его с собой была сильнее. – Мы облажались, – сказал шеф полиции. Его лицо было серым от усталости. – Аукцион состоялся. Большинство лотов проданы. Те, что оставались, вывезли до рейда. Айзава смотрел на разложенные перед ним фотографии. Пустые клетки. Сорванные со стен документы. Пятна на бетонном полу, которые могли быть чем угодно. Он знал этот почерк – подпольные аукционы, живые лоты, организованная преступность, против которой обычная полиция бессильна. Поэтому и привлекли героев. Поэтому он здесь. – Вы опоздали, – сказал он ровно. – Нам сообщили о месте за три дня до начала. Почему рейд только сейчас? Заместители переглянулись. Шеф полиции вздохнул и потёр переносицу. – Были… задержки. Согласование ордера. Информация о возможном присутствии высокопоставленных лиц, требовавшая осторожности. Бюрократия. – Бюрократия, – повторил Айзава, и это слово прозвучало как ругательство. – Сколько людей вы успели спасти? – Двоих. Тех, кого не успели вывезти. – А сколько было всего? Тишина. – По документам, – вмешался один из заместителей, пододвигая папку, – на этот аукцион было заявлено четырнадцать лотов. Двое остались. Остальные… – он осёкся. Айзава открыл папку. Пробежал глазами список: имена, возраст, причуды, статус. «Продан». «Продан». «Продан». «Вывезен до начала торгов». Он остановился на последней строке. Лот №7. Мужской пол. Возраст: двенадцать лет. Беспричудный. Волосы зелёные, глаза зелёные. Отличительные приметы: веснушки на щеках. Имя: Мидория Изуку. Статус: забран неизвестным покупателем до начала аукциона. Покупатель не установлен. Приметы покупателя: инвалидное кресло, дыхательная маска. Других данных нет. Айзава прочитал это дважды. Потом закрыл глаза. Ему было двенадцать. Ребёнок. Он поднял взгляд на шефа полиции. – Его забрали до начала. То есть кто-то пришёл, увидел и просто… взял? Не участвуя в торгах? – Организатор не оказывал сопротивления, – сухо сказал один из заместителей. – Это нетипично. Похоже, покупатель обладал достаточным влиянием или достаточной силой, чтобы диктовать условия. – И вы не знаете, кто он. – Нет. Камеры в том зале были отключены. Мы подозреваем, что это было условием всех высокопоставленных гостей. Айзава встал. Папка осталась у него в руке. – Я найду его, – сказал он, и это был не геройский лозунг. Это была усталая, тяжёлая констатация факта. – Мальчика. И того, кто его забрал. – Айзава, – начал шеф полиции, – если покупатель настолько влиятелен… – Я подпольный герой, – перебил Айзава. – Моя работа – находить тех, кого не может найти полиция. Если этот человек прячет похищенного ребёнка, я до него доберусь. Он не добавил, что будет, когда доберётся. Ему не нужно было это говорить. Все в комнате знали, что Шота Айзава – реалист, а не идеалист. Он не обещал спасти всех. Но тех, кого ещё можно спасти, он не бросал. Он вышел из кабинета, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. В коридоре он прижался лбом к холодной стене и на минуту закрыл глаза. Мидория Изуку. Двенадцать лет. Беспричудный. Где-то там, за тысячу километров от полицейских протоколов и геройских рейдов, мальчик, которого он никогда не видел, был в руках неизвестного. И Айзава понятия не имел, жив ли он ещё. Но он узнает.

***

Изуку не запомнил дороги. В памяти остались только вспышки: тёмная машина, мелькание деревьев за окном, потом – внезапный переход, от которого заложило уши, и его выворачивает прямо на мраморный пол огромного холла. Портал. Это был портал. Он стоял на коленях, судорожно глотая воздух, и не мог поднять голову. Вокруг было темно, только где-то в глубине коридора горел приглушённый свет. В периферийном зрении он заметил фигуры – не люди, он был уверен, не люди, они двигались слишком плавно, слишком беззвучно, – и от этого стало ещё страшнее. – Можешь встать? – спросил голос. Тот самый. Низкий, спокойный. Изуку с трудом поднялся. Ноги дрожали, в ушах звенело, но он стоял, потому что падать перед этим человеком было… неправильно. Он не знал почему. Кресло развернулось к нему. В неярком свете холла Изуку впервые разглядел его получше. Костюм, маска, трубки. Широкие плечи, большие руки, сейчас спокойно лежавшие на подлокотниках. Чувствовалось, что этот человек болен или ранен – как именно, Изуку не понимал, но его аналитический ум уже вяло отмечал детали: лёгкая асимметрия дыхания, осторожность движений, характерное подрагивание пальцев левой руки. Его не просто посадили в кресло для удобства. Он в нём нуждался. Изуку не знал, кто он. Он много читал. Геройские форумы, архивные сводки, старые ветки на «Аналитике причуд», где обсуждали теории заговора и нераскрытые дела. Он знал имена многих злодеев – и реальных, и полумифических. Но этот человек в маске не походил ни на одно описание. Если он и был злодеем, то из тех, кто не светится в новостях. Из тех, кто стоит за кулисами. Из тех, о ком Изуку, возможно, даже читал – но сейчас, с головой, гудящей от перенесённого шока, он не мог сопоставить факты. Мысли путались. Он просто знал: этот человек опасен. Опаснее всех, кого он видел на аукционе. Опаснее, возможно, вообще всех, кого он встречал в жизни. – Кто… – начал он, но голос сорвался. – Кто вы? Человек в кресле наклонил голову. Изуку показалось, что за маской мелькнула тень улыбки. – Моё имя тебе пока ничего не скажет, – ответил он. – Но ты услышишь его завтра. А пока достаточно знать одно: ты не пленник. Ты мой гость. И никто в этом доме не причинит тебе вреда. Изуку смотрел на него. Слова звучали… странно. Не как ложь – ложь он научился распознавать за эти дни, – а как правда, в которую ему пока не давали ключа. – Почему? – вырвалось у него. – Я… я беспричудный. Я ничего не стою. Зачем я вам? Человек в кресле молчал несколько секунд. Потом издал звук, который мог быть вздохом, а мог – смешком, слишком тихим, чтобы разобрать. – Ты стоишь больше, чем думаешь, – сказал он. – Несколько лет назад я получил причуду. Она должна была усилить меня, помочь в моей борьбе. Её суть оказалась… неожиданной. Она находит человека, который идеально дополняет носителя. Его вторую половину. Его родственную душу. – Он сделал паузу. – Я искал тебя, не зная, кого ищу. А сегодня я тебя нашёл. Изуку смотрел на него. В голове было пусто. Родственная душа? Это звучало как бред. Как сказка, которой утешают детей. Как одна из тех дурацких статей на форумах, которые он пролистывал, не читая, потому что они не имели отношения к реальным героям и реальным причудам. Но этот человек не был похож на того, кто верит в сказки. И говорил он об этом так, будто цитировал медицинский диагноз. – Я не понимаю, – сказал Изуку, и его голос дрогнул впервые за эти дни. – Это… это какая-то ошибка. Я просто… – Ты не ошибка, – оборвал его человек в кресле. – Ты именно тот, кого выбрала причуда. Я не знаю почему. Но я знаю, что ты – единственный, кто может быть моим. И поэтому, – он чуть наклонился вперёд, и его голос стал тише, – я не причиню тебе вреда. Ты не раб, не вещь и не игрушка. Ты – моя пара. И я буду ждать, пока ты сам это поймёшь. – Ждать… чего? – прошептал Изуку. – Когда ты будешь готов, – сказал человек в кресле, и в его голосе прорезалась сталь, – принять это. Изуку не нашёл, что ответить. Его учили, что взрослые лгут, предают, используют. Но этот человек – кем бы он ни был – говорил с ним так, как никто никогда не говорил. Не как с бесполезным. Не как с товаром. Как с кем-то, кто имеет право выбирать. Это было неправильно. Так не должно было быть. Но это было. – Пойдём, – сказал человек в кресле, разворачиваясь. – Ты устал. Я покажу тебе твою комнату. И Изуку пошёл. Комната была огромной. Нет, не так – она была больше, чем вся его квартира. Кровать с балдахином, кремовые простыни, камин, в котором уже горел огонь, книжный шкаф, заполненный томами в кожаных переплётах. Тяжёлые шторы на окнах были задёрнуты. На прикроватной тумбочке стоял поднос с фруктами и графин с водой. Изуку стоял посреди всего этого и не мог пошевелиться. – Это твоя комната, – сказал человек в кресле от двери. – Ты можешь делать здесь всё, что захочешь. Никто не войдёт без стука. Изуку повернулся к нему. В горле стоял ком. – Моя мама, – сказал он, и голос предательски надломился. – Она… она знает, что я здесь? Она… Человек в кресле помолчал. – Пока нет, – ответил он. – Но она узнает, что ты жив. Я распоряжусь. Это было сказано так просто, так буднично, что Изуку не нашёлся с ответом. Он просто стоял и смотрел, как кресло разворачивается и выезжает в коридор. Дверь мягко закрылась. Он остался один. Не раздеваясь, он забрался на кровать и свернулся калачиком, подтянув колени к груди. Подушка пахла лавандой. Не плесенью. Не хлоркой. Лавандой. По его щекам текли слёзы – беззвучные, усталые, почти рефлекторные. Он не знал, почему плачет сейчас, когда опасность вроде бы миновала. Может быть, именно поэтому. Через несколько минут он уснул – впервые за четверо суток не вздрагивая от каждого шороха.

***

На следующее утро он проснулся от запаха еды. Сначала он не понял, где находится. Потолок был слишком высоким. Простыни – слишком мягкими. Свет – не резкий электрический, от которого болели глаза, а мягкий, солнечный, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Потом память обрушилась на него – фургон, клетка, голоса, человек в маске, – и он рывком сел на кровати. Рядом стоял поднос. Рис. Жареная рыба. Мисо-суп. Ещё тёплые, от них поднимался пар. На подносе лежала сложенная записка. Изуку взял её. Почерк был ровным, чуть старомодным – таким сейчас уже не пишут. «Ешь. Когда будешь готов, выходи в гостиную – вторая дверь направо по коридору. Нам нужно поговорить». Подписи не было. Она и не требовалась. Изуку долго смотрел на записку. Потом на еду. Никто не пришёл. Никто не потребовал ничего взамен. Просто завтрак. Просто тишина. Он взял палочки. Руки всё ещё дрожали – мелко, почти незаметно, – но он заставил себя есть. Медленно. Осторожно. Желудок отвык от нормальной пищи за эти дни, и каждый кусочек приходилось проглатывать с усилием. Но это была самая вкусная еда в его жизни. Когда он доел, он встал, умылся в примыкающей ванной (белый мрамор, горячая вода – горячая!), оделся в ту же одежду, что была на нём вчера – другой пока не было, – и вышел в коридор. Особняк был тихим. Солнечный свет лился сквозь высокие окна, играя на полированных деревянных панелях. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса – может быть, прислуга, те странные фигуры, которые он видел ночью. Изуку прошёл по коридору, считая двери. Первая направо – закрыта. Вторая – та самая. Он замер перед ней. За этой дверью был его похититель. Человек, который назвал его своей «родственной душой». Человек, который обещал ему безопасность и ждал чего-то взамен. Изуку до сих пор не знал, кто он. Не знал, зачем он ему на самом деле. Не знал, когда условия игры изменятся и его снова превратят в товар. Но он знал другое: пока что этот человек не причинил ему вреда. Дал комнату. Еду. Обещал, что никто не войдёт без стука. Это могло быть ложью. Скорее всего, было. Но прямо сейчас это была единственная опора, которая у него имелась. Он постучал. – Войди. Изуку глубоко вздохнул и открыл дверь.