Там, где не ждали.

Солнце встало поздно – январское солнце вообще не торопится, – но когда оно наконец поднялось над холмами, снег за окнами вспыхнул так, что в спальне стало светло, несмотря на задёрнутые шторы. Изуку проснулся первым. Это было необычно – обычно Зен просыпался раньше, – но сегодня он лежал неподвижно, и аппарат дышал ровно, без перебоев. Он спал. Изуку не стал его будить. Он лежал, прижавшись щекой к его плечу, и слушал. Дыхание. Гудение аппарата. Потрескивание углей в камине – огонь почти догорел, но ещё давал тепло. Где-то в глубине дома тихо двигались Ному – он уже научился различать их шаги, почти бесшумные, но всё же слышимые, если прислушаться. Он чувствовал лёгкую боль – не острую, а скорее отголосок вчерашнего, напоминание о том, что произошло. Но эта боль не была неприятной. Она была… правильной. Как мышцы после долгой тренировки в бассейне. Как свидетельство того, что он сделал что-то важное. Он повернул голову и посмотрел на Зен. Тот лежал на спине, и его маска была на месте – он надел её прежде, чем заснуть. Трубки тянулись от аппарата к горлу, и в утреннем свете они казались почти красивыми – металл поблёскивал, как украшение. Его рот был расслаблен, не сжат в привычную тонкую линию, и Изуку вдруг поймал себя на мысли, что хочет поцеловать его. Не в порыве страсти. Не в благодарности. Просто потому, что может. Он приподнялся на локте и осторожно коснулся губами уголка его рта. – Доброе утро, – прошептал он. Аппарат щёлкнул. Дыхание изменилось. – Доброе, – ответил Зен. Его голос был хриплым со сна. – Ты рано. – Солнце встало. – Я чувствую. – Он помолчал. – Как ты? – Хорошо. – Изуку снова лёг, положив голову ему на плечо. – Лучше, чем вчера. – Лучше? – Да. Вчера я не знал, что будет. А сегодня знаю. И мне хорошо. Зен ничего не ответил, но его рука нашла ладонь Изуку и сжала её. Молча. Привычно. Они лежали так несколько минут. Снег за окнами искрился. Огонь в камине догорал, превращаясь в алые угли. – Полгода, – сказал вдруг Изуку. – Что? – Ты сказал вчера – полгода с тех пор, как ты меня нашёл. Я думал об этом. Полгода назад я сидел в клетке и думал, что моя жизнь кончилась. А теперь… Он замолчал, подбирая слова. – А теперь ты здесь, – закончил за него Зен. – Да. Я здесь. С тобой. И я… – Изуку запнулся. Слово, которое он хотел сказать, было слишком большим, слишком важным, и он не был уверен, что готов произнести его вслух. Но потом он подумал: если не сейчас, то когда? – Я счастлив. Тишина. Потом Зен повернулся к нему – не глазами, которых не было, а всем телом, как делал всегда, когда хотел показать, что слушает особенно внимательно. – Я тоже, – сказал он. – Впервые за двести лет. Изуку почувствовал, как свеча внутри вспыхнула ярче. – Завтрак, – сказал он, чтобы не заплакать. – Ты обещал завтрак. – Я помню. – Зен чуть усмехнулся. – Ному принесёт через несколько минут. Я попросил приготовить твой любимый рис. – С рыбой? – С рыбой. – И мисо-суп? – И мисо-суп. Изуку улыбнулся. Он лежал в огромной постели, в особняке, спрятанном среди холмов, рядом с человеком, который был когда-то величайшим злодеем Японии, и чувствовал себя… дома. Это было странное чувство. Он не ожидал его. Он думал, что дом – это место, где мама плачет на кухне и оставляет ему ужин на столе. Он думал, что дом – это школа, где Каччан обзывает его Деку, но иногда, очень редко, почти по-дружески даёт подзатыльник. Он думал, что дом – это запах плесени и хлорки, лампочка на потолке и голоса охранников. Но дом оказался другим. Дом оказался здесь. – Зен, – позвал он. – Да? – Что будет дальше? Зен помолчал. Его рука, державшая ладонь Изуку, чуть сжалась. – Всё, что ты захочешь, – ответил он. – Ты можешь продолжать анализировать. Можешь плавать. Можешь читать. Можешь просто жить. Я ничего не потребую от тебя сверх того, что ты сам захочешь дать. – А ты? Что будешь делать ты? – Я буду защищать тебя, – сказал он просто. – Это единственное, что имеет значение. – А твои планы? Власть? Всемогущий? – Всемогущий подождёт, – ответил Зен, и в его голосе мелькнула та самая сталь, которую Изуку слышал только тогда, когда речь заходила о вещах по-настоящему важных. – Ты важнее. Изуку закрыл глаза. Ему не нужно было больше вопросов. Во всяком случае, сейчас. Через несколько минут в дверь постучали – тихо, почти неслышно. Ному принёс завтрак.

***

Они завтракали в постели. Точнее, завтракал Изуку, а Зен сидел рядом, иногда брал с подноса кусочек рыбы и отправлял в рот – единственное, что он мог есть без посторонней помощи. Аппарат тихо гудел, и его ритмичный шум был таким привычным, что Изуку уже не замечал его. – Сегодня я хочу в бассейн, – сказал он, доедая рис. – Хорошо. Я распоряжусь, чтобы воду подогрели. – Ты будешь смотреть? – Я всегда смотрю. Изуку улыбнулся. Он знал, что «смотреть» для Зен означало чувствовать – тепло его тела, движения, дыхание, – но это слово всё равно было правильным. Он действительно смотрел. Просто не глазами. – А потом, – продолжил Изуку, – я хочу почитать тебе. Ту книгу, которую мы начали вчера. Про старую Японию. – «Записки у изголовья»? – Да. Мне нравится, как она звучит. – Мне тоже, – сказал Зен. – Особенно когда её читаешь ты. Изуку допил чай и поставил чашку на поднос. Потом, не думая, наклонился и поцеловал его в щёку – туда, где металл маски встречался с рубцовой тканью. – Спасибо, – сказал он. – За что? – За то, что ждал. За то, что не сдался. За то, что дал мне выбор. Зен долго молчал. Его рука поднялась и коснулась щеки Изуку – осторожно, почти невесомо. – Это тебе спасибо, – сказал он. – За то, что выбрала меня. Они сидели в тишине спальни, и снег за окнами продолжал падать, укрывая сад белым покрывалом. Впереди был долгий день – бассейн, книги, прогулка по заснеженным дорожкам, – а за ним ещё много дней, много недель, много месяцев. Впереди была целая жизнь. И впервые за двести лет Зен не думал о Всемогущем, не думал о власти, не думал о мести. Он думал о зелёных волосах, которые пахли лавандой, и о тёплой ладони, которая лежала в его руке. Всё остальное подождёт.