Там, где не ждали.

Это случилось не вдруг. Изуку думал об этом уже несколько недель – может быть, даже месяцев, – но между «думать» и «сделать» всегда лежала пропасть, которую он не решался перешагнуть. Не потому, что боялся. Не потому, что не хотел. А потому, что понимал: это изменит всё. И он хотел быть уверенным, что готов. Он анализировал – как всегда. Собирал данные. Наблюдал за собой: как его тело реагирует на прикосновения, как сердце ускоряется, когда Зен гладит его по волосам, как дыхание сбивается, когда чужие пальцы касаются его шеи. Он больше не был тем мальчиком, который вздрагивал от каждого движения. Он привык. Он хотел. Он ждал. И однажды он понял, что ждать больше не нужно. Это была середина января. За окнами особняка выл ветер, и снег заносил дорожки в саду, но в спальне было тепло. В камине горел огонь – Зен всегда просил Ному разжигать его перед сном, потому что Изуку нравилось смотреть на пламя, – и его отсветы плясали на стенах, на балдахине, на металлической маске, которую он не снимал даже в постели. Изуку лежал рядом с ним, положив голову ему на плечо. Его рука покоилась на груди Зен, там, где под тканью рубашки угадывались трубки. Он чувствовал, как бьётся его сердце – медленно, размеренно, как метроном. – Зен, – позвал он. – Да? Изуку помолчал. Потом сел в постели – так, чтобы видеть его лицо. Маска была совсем близко. Он видел каждую царапину на металле, каждую заклёпку, каждое сочленение трубок, уходящих под воротник рубашки. – Я хочу, – сказал он. – Сегодня. Зен замер. Его дыхание – обычно ровное, механическое – сбилось на долю секунды, и аппарат тихо щёлкнул, корректируя подачу кислорода. – Ты уверен? – спросил он. Его голос был низким, но не угрожающим. Скорее – осторожным. Так спрашивают, когда боятся спугнуть. – Я думал об этом несколько недель, – ответил Изуку. – Я анализировал. Я наблюдал. Я уверен. Зен медленно повернулся к нему всем телом – не глазами, которых не было, а так, как делал всегда, когда хотел показать, что слушает особенно внимательно. – Ты понимаешь, что это значит? – спросил он. – Понимаю. – Ты понимаешь, что обратного пути не будет? Что после этого всё изменится? – Я хочу, чтобы изменилось, – сказал Изуку, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. – Я устал ждать. Ты ждал меня двести лет. Я не хочу, чтобы ты ждал ещё. Тишина. Потом Зен поднял руку и коснулся его щеки. Пальцы дрожали – та самая дрожь, которую Изуку замечал каждый раз, когда он позволял себе прикосновение. Но теперь он не отдёргивал руку и не брал дрожь под контроль. Просто дал ей быть. – Ты не представляешь, как долго я этого хотел, – сказал он. – Но есть вещи, которые я должен сказать, прежде чем мы продолжим. – Я слушаю. – Если в любой момент тебе станет больно, страшно или просто неприятно, ты скажешь мне. Сразу. Не думая о том, что я могу расстроиться или обидеться. Ты скажешь – и я остановлюсь. – Хорошо. – Это не обсуждается, Изуку. Я скорее умру, чем причиню тебе боль. Ты понимаешь? – Понимаю. Зен помолчал. Потом его рот – единственное, что Изуку мог видеть по-настоящему, – искривился в слабой, почти незаметной улыбке. – Тогда иди ко мне, – сказал он.

***

Изуку ожидал, что будет страшно. Он готовился к страху, как готовятся к экзамену, – заранее, тщательно, с анализом всех возможных вариантов. Но когда Зен притянул его к себе, когда его руки – большие, тёплые, надёжные – легли на спину Изуку, страха не было. Было что-то другое. Волнение. Предвкушение. Ощущение, что всё происходящее – правильно. Он помог Изуку снять рубашку. Движения были медленными, осторожными, почти ритуальными – словно он распаковывал что-то бесценное и боялся повредить. Его пальцы скользили по коже, оставляя тёплые дорожки, и Изуку чувствовал, как его собственное тело отвечает – мурашками, ускоренным дыханием, румянцем, который заливал не только щёки, но и грудь. – Ты красивый, – сказал Зен. – Я не вижу тебя, но я чувствую. Ты красивый. Изуку не знал, что ответить. Он никогда не думал о себе как о красивом. В школе его внешность была поводом для насмешек – «Деку с девчачьим лицом», «плакса с веснушками». На аукционе его красота была ценником, который прикрепили к его телу без его согласия. Но когда это слово произносил Зен, оно звучало иначе. Не как оценка. Не как приговор. Как констатация факта, в котором он не сомневался. – Я хочу видеть тебя, – сказал вдруг Изуку. – Твоё лицо. Можно? Зен замер. Его руки, до этого гладившие спину Изуку, остановились. – Ты не захочешь этого видеть, – сказал он. – Я хочу. – Изуку, ты не понимаешь. После боя со Всемогущим… – Он помолчал. – Там нет ничего. Только рубцы. Нет глаз. Нет носа. Нет лица. Только рот. Я не хочу, чтобы ты видел это. – Я знаю, что там, – тихо сказал Изуку. – Ты говорил. Я не боюсь. – Ты можешь испугаться потом. Когда увидишь. – Я видел много страшного, – ответил Изуку. – Я сидел в клетке. Я видел, как ломают людей. Я видел лица покупателей, которые смотрели на меня как на вещь. Рубцы меня не испугают. Долгая пауза. Потом Зен вздохнул – глубоко, с присвистом аппарата. – Хорошо, – сказал он. – Но если станет страшно – ты скажешь. – Скажу. Он поднял руки к маске. Изуку услышал, как щёлкают крепления – одно, другое, третье. Как отключаются трубки – не те, что шли от аппарата к горлу, а вспомогательные, закреплённые на лицевой части. Маска отошла с тихим шипением. Изуку смотрел. В каминном свете он увидел то, о чём его предупреждали: сплошную рубцовую ткань, неровную, бугристую, пересечённую линиями старых шрамов. Ни глаз. Ни носа. Ни бровей. Только рот – единственное, что осталось от человеческого лица, – и кость челюсти, проступавшая под изуродованной кожей. Это было страшно. Да, это было страшно – но не так, как он ожидал. Не как монстр из фильма ужасов. Не как кошмар, от которого просыпаешься в холодном поту. Это было страшно по-другому – страшно от того, сколько боли должен был пережить человек, чтобы его лицо стало таким. Сколько лет. Сколько боёв. Сколько потерь. Изуку протянул руку и коснулся его щеки – там, где рубцовая ткань была чуть мягче, у края челюсти. – Вот и всё, – сказал он. – Я увидел. – И? – И ничего не изменилось, – ответил Изуку. – Ты – Зен. Мой Зен. Я не боюсь. Зен не ответил – словами. Но его руки снова нашли спину Изуку, притянули его ближе, и его рот – единственное, что он мог использовать для поцелуя, – коснулся его лба. Это был первый поцелуй. Сухой, тёплый, осторожный. Изуку закрыл глаза и запомнил его.

***

Дальнейшее произошло медленно. Зен не торопился. Каждое его движение было выверенным, осторожным, словно он боялся, что Изуку может рассыпаться от неловкого прикосновения. Он спрашивал – не словами, а паузами, зависаниями рук, безмолвными вопросами, на которые Изуку отвечал кивками, дыханием, движениями навстречу. Изуку чувствовал себя… странно. Не так, как он ожидал. Он думал, что будет стыдно. Думал, что будет больно. Но когда Зен готовил его – медленно, терпеливо, используя масло, которое принёс Ному, – боли почти не было. Было растяжение. Было ощущение инородного присутствия. Но не боль. – Ты в порядке? – спрашивал он каждые несколько секунд. – Да. Продолжай. И он продолжал. Его руки держали Изуку за бёдра – крепко, но не грубо, – и каждое движение было плавным, как волна в бассейне, где Изуку учился плавать. Он двигался медленно, давая привыкнуть, и его дыхание – обычно такое ровное, механическое – становилось всё более частым, всё более живым. Изуку лежал под ним, глядя в потолок, на пляшущие тени от камина, и чувствовал, как что-то внутри него разжимается. Что-то, что было сжато все эти месяцы – с аукциона, с клетки, с того самого дня, когда он перестал верить в героев. Что-то отпускало. – Изуку, – прошептал Зен. – Моя звёздочка. Мой свет. – Твой, – ответил Изуку. – Я твой. И это было правдой. Не навязанной. Не вынужденной. Добровольной.

***

После он лежал, прижавшись к его груди, и слушал, как бьётся сердце. Аппарат работал ровно, но дыхание всё ещё было чаще обычного. – Как ты? – спросил Зен. – Хорошо, – ответил Изуку. – Лучше, чем я думал. – Было больно? – Совсем чуть-чуть. Почти нет. – Я боялся. – Я знаю. – Изуку поднял голову и посмотрел на него. Маска снова была на месте – он вернул её сразу после, – но теперь Изуку знал, что под ней. И это знание не пугало. – Ты всегда боишься за меня. – Потому что ты – единственное, что имеет значение. Изуку вздохнул и снова положил голову ему на грудь. Свеча внутри горела ровно и тепло. – Зен, – прошептал он. – Да. – Ничего. Просто проверяю. Зен тихо рассмеялся – низким, горловым смехом, который Изуку слышал всего несколько раз за всё время. – Работает, – сказал он. – Всё ещё работает. Изуку закрыл глаза. Ему было тепло. Ему было спокойно. Ему было… хорошо. Впервые за долгое время он знал, где его место. И это место было здесь.