Предел: на сумрачных улицах

Теодор ещё раз перерыл свою огромную сумку, больше напоминающую пухлый походный рюкзачок. Казалось, в ней не уместился бы разве что оптический телеграф. Так и не найдя ничего, он всё же оставил напрасные усилия. Ах, как же ему не везло! Нет, хоть где-нибудь завалялся бы медный шант… Впрочем, он был уверен, что с легкостью нашел бы и серебряный, но время утекало словно вдвое быстрее, чем обычно. Уже предвкушая, как весь день будет работать, - или отлынивать от работы, - на голодный желудок, Теодор вихрем вылетел из старой комнатушки. Он снимал ее больше года, а с недавнего времени платил крикливой хозяйке почти исправно. Выбежав на жутко скрипучую лестницу, парень с шумом съехал по ней. Он остался доволен тем, что разбудил даже самых поздних полуночников. Выпорхнув из дома и чуть не заработав очередную ссадину, нанесенную массивной дубовой дверью, Теодор спешно поправил соскальзывающую лямку. Он заспешил вниз по узкой улочке, надеясь, что очередное опоздание не примут во внимание. Деньги были нужны, да ещё как: сегодня не поел, завтра, а послезавтра – так и помер с голоду. Теодор закатил глаза, – вот только таких мыслей ему не хватало! - и почти сразу поплатился за это. В последнюю секунду отпрыгнув к стене, он замер, почти не дыша, и проводил взглядом чуть не раздавивший его почтовый дилижанс. Замыленные кони, как ни странно, скакали довольно резво. Им было все равно на ограниченное пространство и лёгкую жару, присущую первым месяцам лета. Летний Вексморн мало чем отличался от зимнего или весеннего, разве что южане обшаривали свои гардеробы, - а иногда и чужие, - выискивая самые цветастые и вызывающие тряпки, в которые они могли бы с радостью обмотаться и ходить ближайшую четверть года. Поудобнее закинув сумку на плечо и ругнув кучера сквозь плотно сжатые зубы, Теодор выдохнул. Он продолжил свой путь, чуть прибавив шагу, – надо хотя бы сделать вид, что торопился. Работа помощником в небольшой мастерской приносила немного, но это были деньги. Хозяин не понимал в стоимости труда ровным счетом ничего, а потому платил всем одинаково. Помимо этого, был рассеян и помнил в лицо от силы пару старых работников… Так что если как следует изловчиться, можно было обобрать кого-то из работников помладше, представившись чужим именем, и получить пару лишних монет. К этой уловке Теодор прибегал только в самые тяжелые времена. Порой даже порывался извиниться, но никогда не делал этого. Был бы он одним из механиков – клял бы всех подряд: капризных покупателей, дурака-хозяина и отсутствие возможности найти работу хоть чуть порядочнее, пусть даже за те же деньги. Но выполняя простые просьбы вроде «подай-принеси», парень оставался вполне доволен десятью медными шантами, которые тут же уходили на самое необходимое. В сумрачных районах почти не было достойной работы. Если та появлялась, то тут же находилось с десяток желающих, готовых горбатиться и за меньшее, – хоть за что-то, – а в центр без образования было не пробиться. Внаглую обманывать людей у него не получалось. Теодор годами думал о том, чтобы начать пользоваться бабкиным даром. Хотя, правильнее было бы назвать это проклятием? Теодора с детства посещали расплывчатые видения, вещие сны и, иногда, почти совсем ясные отрывки будущих событий. Некому было научить использовать умение, оказавшееся столь бесполезным, а уж тем более – правильно трактовать. Матушка лишь повздыхала и попросила забыть о даре. Теодор с радостью бы никогда не вспоминал о нем больше, если бы не увидел её смерть в неполных девять лет. Все последующие годы он жил в ожидании чего-то страшного, – того, что он ещё не мог до конца осознать. Да, было бы неплохо дурить жителей центра. Может, и кого-то из аристократов! Навязывать им выдуманные судьбы Теодору мешала совесть. Она мучала его даже за отчаянные попытки выжить и выбраться из нужды. Поэтому он твердо решил для себя: лучше работать за мелкие монеты. Утешаться мыслью о том, что он, вероятно, один из самых честных жителей сумрачных районов, было лучшей частью его жизни. Самой понятной. Теодор поймал своё отражение в мутной мозаике, грубо вмонтированной во входную дверь. Он заметил, как спутались от ветра пушистые каштановые волосы. Парень попробовал пригладить их рукой, но непослушные волны лишь сильнее растрепались. Со вздохом взявшись за ручку, он с трудом потянул на себя и юркнул в образовавшуюся щель. Не заметив никого за прилавком, Теодор отпустил свою тревогу – никто и не подумал ругать его за опоздание. Стоило извиниться перед Марти, если они пересекутся, и как можно быстрее приняться за работу. Он потянул с плеча сумку, собираясь закинуть её в дальний угол. Теодор провел пальцами по гладкой поверхности стойки – совсем недавно он сам покрывал ее лаком. Теперь дерево блестело под лучами солнца. Залюбовавшись их игрой, парень перевел взгляд на широко распахнутые окна, ставни для которых вырезал Марти. Его наставник – мастер на все руки. Жаль только, что Теодор плохо обучаем и временами ленив, а то уже и сам научился бы работать с деревом. — Уэйкхуд! А мы уже и не ждали. Начал подыскивать себе новое место работы или просто решил прогуляться? Джулс Осгуд улыбался так же гадко, как и разговаривал. Почесывая свою козлиную бородку, он являл миру кривые желтые зубы, которые пахли и выглядели одинаково отвратительно. Теодор даже обрадовался, что мужчина не спешил спускаться к нему с лестницы, ведущей в мастерскую. Сокращать расстояние не хотелось, поэтому парень остался на месте. Он сложил руки на груди, всем видом показывая, что на него не надавить так просто. – Из нас двоих не помешало бы прогуляться именно тебе. Выйди на улицу, проветри голову – может перестанешь кидаться на всех, как бешеная псина. Теодор позволил себе легко улыбнуться. Он вспомнил, как мягкое солнце целовало его лицо, а теплый ветер скользил по раскрасневшимся щекам. После трехчасового сна не было лучшего лекарства, чем заполнить легкие разгоряченным воздухом и насладиться летним утром. После такого начала дня Джулс может сколько угодно злорадствовать – настолько поверхностные насмешки обидели бы только пятилетнего ребёнка. Но лишь потому, что шипелявый Осгуд не мог проговорить слова чётче, не проглатывая половину звуков. – А, прогуляться… – произнёс Джулс чуть нараспев, – ну так когда ты безработный, то и погулять можно подольше. Так ведь ещё лучше, да? Как жаль, что мне придется смазывать шестеренки таким чудесным утром. – Ты не в себе? Джулс противно рассмеялся, отчего Теодор неуверенно зажал край манжеты между пальцами. Он постарался сосредоточиться на структуре грубой ткани, сжал зубы до скрипа, чтобы не выдать, как дрожит от обиды нижняя губа, – но понять все можно было по одним только тревожно бегающим глазам. – Я-то? Пшел вон отсюда, шавка. Работаешь меньше всех, а получаешь столько же? Теодор мог бы потребовать ответов или развернуться и уйти, оставляя за собой право решать, почему же его все-таки уволили. Но больше всего ему хотелось стереть злую ухмылку Осгуда, со всей силы треснув по наглой морде. Он успел увериться, что лучшего решения не придумать, когда в дверях появился Марти. – Что за шум? Коренастый Мартин Тибальд – главный механик этого в высшей степени паршивого места, появился в дверях второго этажа. Он грустным взглядом окинул Теодора, застывшего у прилавка и Осгуда, сразу позеленевшего на несколько тонов: Марти уважали за золотые руки и боялись его вспыльчивого нрава. В перепачканных маслом пальцах он сжимал грубую тряпку. Теодору показалось, что он заметил на ней пару коричневых пятен. – Почему опять никого за прилавком нет? Джулс, найди Лютера. Он как был, так и есть бесполезен. Осгуд последний раз встретился глазами с Теодором; наглой усмешки в них больше не было. Он проскользнул мимо Марти и скрылся за дверьми второго этажа. Тео испытал смесь облегчения и тревоги – если Джулс соврал, он сейчас же об этом узнает, если же нет… Марти перевел тяжелый взгляд на Теодора. Парень испугался и хотел уже было подхватить сумку и дать деру из мастерской, как главный механик расплылся в сочувствующей улыбке. – Опаздываем. Опять. – Я знаю… Просто там жара такая. К слову, меня же чуть не затоптали! Я уж не знаю, кто таким поводья доверяет, но надо же разобраться! Вдруг ещё кого сшибёт, ну я ему и… – Да какая теперь-то разница, Тео? Он, всем своим весом опираясь на скрипящие перила, спустился по лестнице и остановился перед парнем. Теодор отвёл глаза в сторону, хотя был уверен, что признающим свою вину он не выглядел. Обида на Джулса переплелась со злостью на самого себя. – И кто это решил, что нет разницы? Осгуд? Да его и слушать никто не станет, противно же. Может ты, Марти? – Да я, знаешь же, слова бы тебе не сказал. Это ребята собрались… Жалоба, ну надо же! И ведь не всё равно. Небось, и твои гроши уже поделили, друг с другом. Не один ты такой, Тео. Ну ничего… Я уж тут никак… Разве могу тебя на улицу выкинуть? Хочешь, возьму с собой работать? Четыре медяка всего, но ведь тоже деньги? Да и за неделю неплохо получается, целых… э… двадцать шесть… двадцать девять? Ну, на еду хватит, а уж дальше… Не знаю, Тео, не знаю. Теодор поник. Он прижал подбородок к груди, чтобы не выдать легкую дрожь. Марти положил ему на плечи свои огромные руки и крепко сжал, по-своему поддерживая. – Нет? Ну ничего, ты-то парень хороший. Приходи, если надо будет что, я уж не выгоню. – Марти, да что ты, в самом деле! Не всю же жизнь мне прозябать в этой дыре? Наоборот хорошо. Считай, свезло почти. Тео невесело улыбнулся; стеклянные глаза выдавали его настрой. Он скинул чужие лапы со своих плеч, поднял сумку с пола. Она показалась Теодору практически неподъемной. Неудивительно, ведь набита была всякой дрянью. И все же с утра нести эту сумку было намного легче. Бодрым шагом направившись к двери, Тео обвёл взглядом старое помещение и махнул рукой на прощание. Марти не отозвался на его жест. Только сложил руки на груди и нахмурил брови. – Ну, будет повод, так свидимся ещё! Теодор был уверен, что ничем не показал окутавшее его с головы до ног раздражение. Возможно, он слишком сильно рванул за собой ручку, которая, вопреки его ожиданиям, не поддалась, и парень чуть не упал, запнувшись о собственные ноги. Но этого же никто не видел, да? Тео быстрым шагом направился вниз по мостовой, ворча себе под нос и пиная всякий мусор, попадавший ему под ноги. Зачем только выходил из комнаты? Лучше бы зашил жилет, потерявший на днях левую лямку и сразу все пуговицы. От воспоминаний заныл позеленевший синяк под ребрами – Теодор постарался больше не думать об этом. Чтобы совсем уж не разочаровываться в сегодняшнем дне, Тео направился к торговой улице – на голодный желудок в голову лезли лишь самые отчаянные мысли. Стоило не только перекусить, но и поспрашивать у лавочников не нужна ли кому-то из них помощь. Хотя, если кто и согласится, то заплатит ему намного меньше, чем он получал в мастерской. Если вообще заплатят. С другой стороны, вопрос с работой нужно было решить, решить быстро. Стоит ли попытать удачу в тавернах и пабах? Вышибалой ему не стать, конечно. Всё же габариты не те: руки-ноги как палки, неуклюжая угловатость и болезненный вид делали своё дело. Но, может, кто-то сжалится и возьмёт его разливать напитки? Барменом он ещё не был, а ведь говорят, что дело прибыльное! Снова поворот налево, и перед взглядом Теодора уже мельтешат всевозможные лавки. По правую руку кто-то продаёт глиняные фигурки, уши режут знакомые крики торговцев, а перед глазами рябит от количества людей. Проталкиваясь сквозь толпу и смотря под ноги – как бы не упасть, затопчут и не заметят же! – Теодор умыкнул из корзинки грузной дамы яблоко в отместку за пришедший по ребру локоть. От мелкой выходки сразу захотелось улыбаться, а жизнь перестала быть такой же гадкой, как пару минут назад. Парень в целом был убежден, что плохое настроение – не более чем проявление скверного характера. В любой ситуации Тео старался видеть исключительно хорошее. Когда тебе наступают на ноги все прохожие, это крайне сложно, но, как ни странно, у него получалось. Теодор засунул зелёное, явно недоспевшее яблоко в сумку и остановился у ближайшей лавки, надеясь, что его не снесёт поток одинаково спещащих куда-то людей. Старичок-торговец сразу оживился и начал что-то объяснять на ломаном капри с явным северным акцентом. Тео остановил его и жестом попросил завернуть ему с собой два угла. С удовольствием вдохнув запах жареных овощей вперемешку с острым перцем, завернутых в тёплую лепёшку, парень с радостью представил как наконец-то перекусит. Опустив сумку на прилавок, Теодор принялся рыться в поисках денег. Под удивлённым взглядом продавца один за другим на торговом столе появлялись различного размера шестерёнки и пружины, заводная обезьянка, почти развалившийся молитвослов, который давно стоило выкинуть, невесть откуда взявшийся медный котелок, набор для шитья и куски ткани для заплаток, так и недочитанный томик «Нового человека» Николаса Бривера, – Теодор мог поклясться, что это было самое скучное из всего, что он когда-либо читал, но книга стоила всего ничего, – старый сапог, который парень собирался отнести на починку из-за совершенно отвалившейся подошвы, о чём благополучно забыл, и прочий хлам. Наконец, он вложил в руку старика два почерневших шанта, собрал свои пожитки и с радостью откусил один из углов, наслаждаясь вкусом тёплой пищи. Сразу захотелось пить. Ещё раз перекапывать своё имущество было выше его сил, поэтому оставалось довольствоваться шикарным, по собственным меркам, завтраком. Казалось, ещё немного и обеденное солнце, выжжет всё вокруг – стало будто бы в два раза жарче, чем утром. Теодор попытался найти укрытие, заглянув в незнакомый переулок, от которого веяло прохладой. Он сбросил сумку на землю, развалившись на ней, как на подушке, и прислонился спиной к стене, с радостью возвращаясь к своей трапезе. Мысли путались. Ему было о чём поразмышлять, как бы ни старался парень не думать обо всем, что мешало ему спокойно передохнуть и порадоваться тёплой еде. В голове зазвенел знакомый, надоедливый шёпот, что возвращался к нему каждый раз, когда в кармане не находилось и десяти шантов: «Ну и что ты сделал? Дожил? Молодец, Тео. Так и помрёшь в переулке, а никто и не заметит». Он ненавидел и одновременно до мурашек боялся этого голоса, потому что звучал он, как ему казалось, его же собственными, но почему-то искажёнными и уничижительными интонациями. Теодору до дрожи хотелось сделать хоть что-нибудь: решить проблемы с работой и жильём, перестать жевать лепёшку, которая почему-то стала ощущаться самым отвратительным из всего, что он мог съесть. В конце концов, просто подорваться с места, перестать убеждать самого себя в том, что всё в порядке, и закричать со всей силы. Но парень знал – даже если он сделает всё это, лучше не станет. В горле встал ком, стало сложнее дышать. Теодор силой заставлял себя вдыхать и выдыхать сухой тёплый воздух, приказывал себе сдерживать слёзы. Ему вдруг стало страшно – не от чего-то конкретного. Его разъедала тревога о не таком уж и далёком будущем: где он будет спать на следующей неделе, сможет ли завтра поесть? Сквозь пелену собственного ужаса, парень заметил промелькнувшую в конце переулка фигуру в ослепительно-желтом жилете и изумрудных штанах. Мужчина смеялся, размахивая какой-то безделушкой на длинной нитке, из-за чего та ритмично опускалась и поднималась. Эта вспышка чужого, такого яркого и непонятного счастья сделала серость его собственного густой и липкой. Теодор закрыл глаза, чтобы не видеть, не чувствовать. Он начал медленно покачиваться из стороны в сторону, совсем как в детстве, когда матушка утешала его после очередных кошмаров, а наутро смотрела так, будто он принёс в дом страшную лихорадку. Если подумать, в действительности это никогда не помогало – скорее было обязательным ритуалом признания его страха, но… Осознание окатило ледяной волной и в то же время привнесло в его мысли толику ясности. Да, совсем как в детстве. Это могло означать только одно – приближается новое видение. В ушах зазвенело, и Теодор наконец понял, что у него осталось совсем немного времени для того, чтобы выползти из переулка на оживлённую улицу. Шанс, что ему помогут, вместо того, чтобы обокрасть, всё ещё оставался небольшим, но был вполне реален. Из-за густой пелены перед глазами не было видно почти ничего. Он попытался нащупать стену. Вместо того, чтобы найти в ней опору, рука словно прошла сквозь неё. Пальцы на миг прикоснулись к холодной, маслянистой поверхности паровой трубы, пролегавшей внутри стены, – и тут же это ощущение исчезло, растворившись в нарастающем гуле. Это было странное, но в того же время по-тёплому знакомое чувство. Теодор сделал несколько шагов в сторону, на едва различимый свет. Сквозь звон в ушах прорезались обрывки фраз, которые не могли принадлежать ему: «… не отстанет. Бежать…» и тут же, чётче: «…свернуть левее, затеряться…». Теодору показалось, что он сходит с ума – подобного никогда не случалось. Что-то на секунду загородило свет, и парень почувствовал резкий толчок в плечо, будто бы в него кто-то врезался. Облизнув в момент пересохшие губы, Тео приготовился просить о помощи. Стоило ему коснуться руки незнакомца, – хотя, скорее, всё же незнакомки, до того она была изящная, – как всё его тело пронзило мельчайшими иголками, а собственные мысли окончательно покинули голову. Уже через пару секунд он с облегчением осознал, что дышать стало свободнее. Вот только дышал уже не он, а его бесплотное сознание, повисшее где-то на границе между реальностью и кошмаром. Теодору оставалось лишь надеяться, что он не напоролся на осколки стекла или неровные камни когда падал – сейчас он может и не чувствует, но вскоре это может стать ещё одной проблемой. Парень всё никак не мог привыкнуть к отсутствию ощущения собственного тела. Казалось, он просто парил в укутавшей его темной дымке, словно призрак. А может, как молчаливый зритель, с предвкушением ждущий театральное представление в первых рядах. Перед глазами быстро замелькали белые фигуры, как будто кто-то моргал с предельной скоростью. Постепенно ком из рук и ног начал обретать цвета, более сложные очертания, а потом и вовсе развалился на десятки ринувшихся во все стороны людей. За их спинами яркими вспышками разгорался огонь, от которого они отчаянно пытались спастись. Фигуры лезли друг на друга, толкались, падали, но их не становилось меньше. Наоборот, казалось, чем сильнее разгоралось пламя, тем больше людей появлялось. Теодор, затаив дыхание, наблюдал за происходящим. Он не мог объяснить чем конкретно, но поглощавший «присутствующих» огонь завораживал его так, что взгляда было не оторвать. Сердце забилось быстрее. Все эти люди сейчас спокойно занимаются своими делами, а Теодор жадно поглощает картины последних минут их жизней. Жалость и стыд в одночасье охватили его: как он может наслаждаться этим? Как может радоваться, вновь оказавшись в этой дымке? Будто Теодор и сам становился палачом. Словно услышав его немой монолог, видение дрогнуло и начало таять. Вместо облегчения Тео почувствовал, как отчаянно пытается ухватиться за ускользающее видение. Но оно и не думало исчезать – лишь одно действие сменилось на другое. Несколько людей за небольшим столом что-то оживлённо обсуждали. Все склонились настолько низко, что лиц не увидать, даже если подойти вплотную. Один из них вскакивает с места и начинает раздражённо жестикулировать. Теодор посчитал присутствующих – пятеро, не считая говорящего. Они сидели с отсутствующим видом: казалось, никто не принимает во внимание пламенную речь шестого. Спустя пару минут, одна из фигур достала что-то и положила в центр стола. Теодору пришлось как следует напрячься, чтобы разглядеть, что именно – всё в видениях было слегка размытым, будто он смотрел сквозь утолщенную линзу. До этого активно говорящий шестой тут же замолчал, замерев в оцепенении. В таком же ужасе застыл и Теодор. Длинный нож со странным, крючковатым лезвием с необычными узорами выглядел пугающе, но знакомо. Парень готов был поклясться, что видит его в первый раз, хотя всё в нём загорелось тревожной радостью, стоило ему опознать предмет. Человек наконец отмер и, вопреки ожиданиям Теодора, с размаху воткнул оружие себе в живот. Парень издал бы удивлённый вскрик, но в его состоянии это было невозможно. Пятеро наконец отмерли – разом встали со своих мест и друг за другом стали покидать помещение. Глаза резало от неприятных ощущений. Казалось, чем больше он видел, тем сильнее это влияло на него – не просто оставалось на подкорке сознания, а напрямую доставляло ощутимые неудобства. Парень через силу заставил себя смотреть дальше: знал, что это не конец. Будто пытаясь разубедить его, дымка всё больше сгущалась, чернела огромным бесформенным облаком. Чем дольше Теодор ждал, пытаясь разглядеть хоть что-то, тем сильнее ему казалось, что кто-то смотрит на него в ответ. Изучает его так же, как это делает он сам. Дымка дрогнула, и всё же сдалась под чужим напором – еле различимая фигура будто выплыла из-за кулисы, всё же решившись выйти «на бис». Она упала на колени и начала молиться, поднимая кулаки в воздух. По очертаниям было непонятно, кто же перед ним: мужчина или женщина? Но Теодора это волновало гораздо меньше, чем тот, кто занёс массивный меч над чужой головой. Прицелившись, убийца с силой разрезал воздух. Молящийся распался на две части, а после растворился в дымке, будто бы его и не было. С каждой проведённой здесь минутой, Теодору становилось всё тяжелее. Чем сильнее он напрягался, заставляя себя задержаться в видении еще немного, тем больше ему казалось, что он чувствует запах крови и копоти. Фигура, и так не имевшая чётких границ, начала размываться ещё сильнее. Внезапно, будто бы заметив призрачное присутствие наблюдателя, убийца вновь вскинул меч и стремительно направился вперёд. Теодор затаил дыхание, наблюдая за каждым его шагом. Туман начал затягиваться, обвивая его, словно кокон. В последний миг, Теодор увидел как фигура вновь замахивается, но оружие не успевает достичь свой цели – его выкидывает из видения на пару секунд раньше. Ощутив неприятный и вполне ощутимый толчок в грудь, парень пришёл в себя. Точнее, возвратился в своё тело, ощутил противное биение сердца в горле и липкие от пота ладони. Он сразу же подумал о том, как приятно чувствовать спиной холодную каменную мостовую. А ещё о том, что сил не осталось даже на то, чтобы пошевелить пальцами. Всё тело отзывалось тупой болью. Тео с удивлением понял, что всё ещё чувствует запах дыма и тлеющей древесины. Испугавшись возможной смерти в огне, он заставил себя рывком сесть и разлепить веки. Вместо уже знакомого переулка перед взором оказалась только тёмная пелена. Теодор не мог с точностью установить причину, из-за которой из раза в раз после редких видений казалось, что он впервые за несколько лет вылез из тёмной пещеры и теперь не может привыкнуть к солнечному свету. Проморгавшись, парень огляделся. Всё было спокойно – никаких признаков пожара или другой катастрофы, что угрожала бы его здоровью, только вот… Дуло револьвера, смотрящее в его сторону, не сулило ничего хорошего.