Jeongdon

      Сознание всплывало на поверхность медленно, будто сквозь густой сироп. Первым пришёл холод — не резкий, не обжигающий, а липкий, пронизывающий до самых костей. Он пробирался под кожу, впивался в мышцы тысячей ледяных игл, заставляя тело инстинктивно сжаться, но оно не слушалось. Снотворное всё ещё держало его в плену: конечности казались чужими, налитыми свинцом и ватой одновременно, а веки — тяжёлыми, словно кто-то навалил на них мешки с песком. Где-то на грани сна и яви проступил звук собственного дыхания — слабый, прерывистый. Сознание лениво возвращалось в реальность.       Юнги недовольно промычал от неприятных ощущений в теле. Живот снова ныл в правом боку, заставляя перевернуться на спину. Твердая койка мешала мышцам расслабится, впрочем, ему привычно спать на жестких поверхностях. Открыв болезненно глаза, пару раз поморгал, фокусируя взгляд. За окном, на котором красовались чугунные решетки, было темно. Лишь лунный спокойный свет пробивался сквозь стекло. Мин присушился к звукам: кроме собственного сердцебиения и дыхания не слышал ничего. Это обрадовало парня, принуждая окончательно взбодриться.       Сев на кровать, положил руку на ноющее место сквозь ткань рубахи, опуская ноги на ледяной пол. Босые пятки сковало цепким холодом, заставляя вздрогнуть и съежиться все тело. Рыкнув самому себе, поднялся на ноги, шатаясь, тихо побрел к двери, потому что из окна выбраться невозможно. Юнги прислонился ухом к дереву, вслушиваясь в мертвую тишину. Открыв аккуратно дверь, осмотрел осторожно коридорное помещение – пусто. Лишь мраморные статуи мелькнули в поле зрения.       Воодушевившись, Мин смелее вышел из комнаты, двигаясь вдоль стен, чтобы не привлечь лишнего внимания и, в случае чего, спрятаться за статуями или огромными колоннами, спокойно стоявшими на протяжении всего коридора.        Юнги не знает, где выход, поэтому действует интуитивно: сбегать из-под косы смерти – его пожизненное кредо.       Из-за угла послышались шаги, звук которых отражался от мрамора. Юнги напрягся и юрко нырнул за Фемиду, что величественной гипсовой фигурой, согласилась укрыть парня. Справедливость должна хоть где-то существовать.       Двое мужчин черными тенями прошли мимо статуи, не замечая парня. Мин победно ухмыльнулся, мысленно показывая им средний палец. Когда фигуры скрылись, а в широких коридорах воцарилась гробовая тишина, Юнги покинул свое укрытие, следуя дальше по стенам, натыкаясь на огромную дубовую дверь. Парень, имевший скромный опыт пребывания в богатых домах, предположил, что за ней лестничная клетка. Но врата в его свободу оказались заперты. Мин чертыхнулся: он умел взламывать замки, но не было при себе ничего тонкого и острого. Оглядевшись, повернулся в сторону поворота и тихо побрел туда.       Напоровшись на ряд дверей, отличавшихся от той, где он лежал, Мин предположил, что забрел в сектор прислуги. По звукам голосов, шорохов и шагов за стенами лишь убедился в своем предположении, сорвался с места, сбегая из опасной зоны.       Сердце начало бешено колотиться внутри, дыхание сбилось, а ноги задрожали. Но Мин не привык сдаваться. Он тихо бежит в противоположную сторону, бесшумно ступая босыми ногами про мрамору пола. Статуя Богини удачи Тюхе, видимо, смотрела на право не просто так. Там, где сужался коридор, находилась еще одна дверь. Юнги надавил на нее – она открылась, демонстрируя за собой лестницу. Радостный парень скользнул в нее и прикрыл дверь, оставшись незамеченным.       Бетон был в разы холоднее мрамора, но ногам было уже все равно: главное выбраться и сбежать, а дальше – Юнги разберется. Аккуратно, но быстро перебирая ногами, парень спускается вниз. С каждым этажом холод и запах сырости окутывал органы чувств. Морщась, он обнимал себя руками, натыкаясь на невзрачную деревянную дверь. Прикинув в голове, сколько этажей уже прошел, парень решил отворить именно ее, в надежде, что она прячет за собой свободу.       Но деверь скрывала лишь беспросветное рабство.       Скрипучее дерево отварилось, и дикая вонь ударила в ноздри парня, заставляя тошнотворный комок подняться к гортани. Мин прикрыл рукой нос и рот, хоть как-то избавляя себя от этого смрада. Он окинул глазами коридор, его зрачки расширились, а сердце притихло от ужаса: его взору престали клетки, точно, как в зоопарке. Но там были отнюдь не животные. Дикими, но заинтересованными взглядами пленники встречали парня в одной рубашке. Кто-то скалился, кто-то пугался, а кто-то смотрел с сочувствием. Юнги услышал нечеловеческие вопли, хриплый смех и болезненные стоны. Все тело покрылось мурашками от ужаса увиденного.       Юнги в жизни видел много дерьма, но, чтобы такого – никогда.       «Надо бежать отсюда! Срочно!» кричит сознание парню, впавшему в ступор. Он мотает головой, собирая себя по кусочкам, на пятках разворачивается к двери.       Но его собственная клетка захлопывается. Сердце останавливается от ужаса.       Перед ним в тех же невзрачных дверях стоит Чон Хосок — и в этом осознании кроется самое жуткое. Ни агрессии, ни угрозы, ни даже улыбки. Только тишина. Он не двигается, не дышит почти, но его взгляд — спокойный, глубокий, с едва заметным нездоровым блеском на дне зрачков — пронизывает Юнги до самых костей, цепляет фигуру, сканирует каждую дрожь.       Мин застывает, и в голове всплывают обрывки предупреждающих фраз врача. Хосок не выглядит безумцем в привычном смысле. Его спокойствие граничит с чем-то абсолютно пустым, вымороженным, как чёрная бездна, куда проваливаются все эмоции. Юнги приоткрывает рот, забывая о тошнотворной вони и мерзких звуках, потому что эти мелочи больше не имеют значения. Липкий холод ужаса расползается по слабому телу, заставляя позвоночник превращаться в сосульку, а сердце — срываться в бешеный галоп. Ему самому следовало бы бежать, рвануть с места, не разбирая дороги, но хищный взгляд Хосока держит его мёртвой хваткой. Мужчина не отрезает пути отступления физически. Он просто даёт понять: путей отступления не было с самого начала. И в этом абсолютном, ледяном спокойствии скрывается безумие почище любого крика.       – Ты решил не ждать моего вердикта и решить свою судьбу самостоятельно, похвально – неестественно спокойный голос мужчины перебивает все громкие звуки за спиной парня, - Выбирай себе комнату, Юнги – добавляет более низким басом, с едва уловимым рыком, медленно, словно в замедленной съемке, шагает на мятноволосого.       Мин пятится назад, под напором мужчины напротив, шумно сглатывает вязкую слюну. Ноги дрожат и подкашиваются, заставляя обессиленно упасть на бетонный грязный пол, и оказаться перед носами черной обуви старшего. Чон останавливается и смотрит сверху вниз, заводя руки за спину. Его взгляд режет фигуру парня перед собой. Он мысленно перебирает все изощренные пытки в его арсенале, примеряя их для ослушавшегося парня.       Люди в клетках с жадным любопытством припали к металлическим прутьям, наблюдая за картиной посреди коридора. Их крики и стоны, одичавшие смешки доносились до ушей Юнги. Все это заставляло вспоминать неприятные моменты детства, когда собственный отец также прилюдно унижал своего ребенка. Лишь став наглым и дерзким, он смог избавиться от позора сверстников: особое уважение в их глазах Мин получил, когда пнул своего отца и послал его на три буквы. С тех пор он стал легендой их двора и лишился дома.       Отработанный механизм врывается в поведение парня. Он собирает себя в руки и хмурится, с силой вставая на ноги, от боли поджимает губы, но стойко терпит, поднимая полный уверенности взгляд на бездонные омуты мужчины. Мин и не таких психов видал.       – А твоя где? Хочу заселиться напротив, - дерзко парирует старшему, сплевывая вязкую слюну на пол. Он все еще боится, но старается это скрыть.       Изумленные зрители затаили дыхание: кто-то отпрянул от клеток в ужасе, кто-то прикрыл рот рукой, а кто-то хрипло засмеялся от глупого поведения парня.       Хосок молчал, лишь его губы дрогнули в легкой ухмылке. Он рассматривал выросшую фигуру перед собой, находя на дне дрянных глаз тихий страх, отчаянно спрятанный за фасадом мнимой уверенности.       – Маленький глупыш, – комментирует поведение парня Чон, подходя к нему близко, почти вплотную. Хосок цепляет пальцами подбородок Юнги, заглядывая прямо в глаза, раздавливая маску дерзости, добираясь до животного страха внутри.       Мин хмуро смотрит в ответ, в этот раз не уступая, стойко держится под натиском черных глаз, отчаянно игнорируя липкую дрожь по телу. Сердце застыло, дыхание затаилось. Чон надавливает на кожу чужого лица в собственных руках, сжимая нижнюю челюсть, ощущая под губой и мимическими мышцами кости. Рот Юнги приоткрывается, Чон выдыхает в него, шепча по словам в губы младшего:       – Нельзя нарушать мои правила.       Юнги сжимает кулаки, пытаясь выбраться из хватки мужчины, но внезапно болезненно стонет, чувствуя пронизывающую боль в нижней части лица. Звонкий хриплый крик разлетается эхом по подвальному коридору. Люди в клетках затихли.       Челюсть Мина была вывихнута одним плавным движением пальцев Хосока.       Мятноволосый отпрянул, освободившись из плена, и руками накрыл щеки. Боль разливалась по лицу, заставляя челюсть неметь. Он попытался что-то сказать, но лишь ухудшил ситуацию. Неприятные ощущения сменились на злость, отчего взгляд стал хмурым. Он показал мужчине средний палец и разъяренно толкнул его, направляясь на выход, к двери.       Хосок ловит проходящего мимо парня поперек талии и надавливает, заставляя сложиться и повиснуть на сильной руке. Юнги мычит возмущенно, рефлекторно укладывая руки на челюсти, оберегая от еще большего воздействия на нее, совершенно забывая, что пострадавший живот, сейчас касается кожи мужчины.       – Я не отпускал тебя, Мин – безэмоционально проговаривает Хосок, цепляя хрупкого парня руками, оторвав его тело от земли.       Оказавшись на руках у мужчины, Юнги разъярился, пиная ногами и ударяя руками по груди и плечам старшего. Но тот никак не реагировал, словно ничего и не чувствовал.       Хосок выносит его из подвала, закрывая с ноги дверь, поднимается по лестнице с буйным телом на руках, спокойно и размеренно идет по жилому этажу особняка.Юнги с паникой оглядывается, не оставляя попыток выбраться из хватки. Он бы его укусил, но вывихнутая челюсть болезненно пульсировала, ограничивая своего хозяина.       Прислуга, слетевшаяся на шум, застывала, подобно статуям в широком коридоре. Они оцепенели от страха, осознавая, что упустили мятноволосую жертву из виду. Волна нервного шепота пронеслась вдоль стен: доктору Чхве и охранникам, которые должны были следить за буйным парнем, пришел конец.       Мин не слышал их, он озабочен своими проблемами. К ноющей боли внизу лица добавилась острая, пульсирующая боль в животе, а на белой рубашке появились следы крови. Паника накрыла с головой, заставляя биться сознание в отчаяние: его несут в неизвестность, он не может сопротивляться, иначе потеряет кишки по дороге, не может ничего сказать или укусить злодея, ничем не в силах себе помочь. Юнги обессиленно тушуется, успокаиваясь в цепких руках Хосока.       Чон усмехается, кидая взгляд на выдохшегося парня, приносит его в комнату, пиная входную дверь. Она открывается, впуская хозяина с жертвой в руках.       Юнги окидывает пространство взглядом, оценивая обстановку. На его удивление здесь не было ни клеток, ни цепей, комната не была похоже на пыточную, скорее на богатую спальню, с большой кроватью, величественными шкафами, упирающимися в потолок, широким бильярдным столом напротив огромных окон, по-видимому, ведущих на балкон. Два кресла, обтянутых кожей стояли друг напротив друга, а между ними покоился маленький столик с нижней полкой в виде перекладины, на которой в ряд располагались стеклянные бутылки с алкоголем и граненные стаканы. Мин бы раскрыл рот от удивления, да только вывихнутая челюсть не позволит. Вместо этого он кидает искренний изумленный взгляд на мужчину.       Хосок усаживает парня в кресло, выпуская из своих рук, ставит стакан на столик и достает одну из бутылок с янтарной жидкостью, наливая половину. Берет граненное стекло и делает пару глотков жгучего алкоголя. Юнги замечает, как вздымается кадык мужчины, гулко сглатывает слюну.       – Я сейчас вправлю тебе челюсть, а ты мне скажешь, какой урок усвоил за сегодняшний день, – информирует холодно Хосок, а у Юнги по коже липкие мураши проползают, – услышал?       Мин хмурится, наблюдая за мужчиной с дерзостью в глазах.       –Юнги, – басом пронизывает сознание названного.       Парень шумно выдыхает и слабо кивает: не хочет, чтобы ему вывихнули еще что-либо.       Чон одобрительно ухмыляется и подходит к креслу, где сидел парень. Облокачиваясь бедром о подлокотник, поднимает лицо парня на себя, пронизывая взглядом. Юнги сводит брови, предвкушая боль от щелчка костей.       Пальцы мужчины сжимают челюсть и резким движением вправляют ее на законное место. Спальня наполняется звонким болезненным воем. Юнги хватается за свои скулы, жмурясь от пронизывающих ощущений, до дрожи неприятных. Он пару раз двигает нижней челюстью, убеждаясь в ее «исправности», поднимает злой взгляд на мужчину.       – Ты ублюдок! – агрессивно рычит младший, замахиваясь кулаком на сидящую близко фигуру.       Но сильная рука перехватывает запястье парня, заставляя насильно опустить конечность, прижаться ею к коже предмета мебели.       – Какой урок ты усвоил за сегодня? – ровно спрашивает Чон, смотря в глаза напротив.       – Я понял, что ты гребанный псих, который держит в заложниках людей и издевается над ними! – кричит возмущенный парень, наконец то, вербально выплескивая свои эмоции.       – Ты должен был усвоить другое, – голос не повышается ни на децибел. Юнги уже раздражало это спокойствие.       – Да нахуй сходи, маньяк гребанный! – рычит, второй рукой ударяя по плечу мужчину, изнемогая от злости.       Хосок хмыкает и резко встает с кресла, нависая сверху над парнем. Он перехватывает обе ручки Юнги, цепляя своей ладонью два скрещенных хрупких запястья, второй рукой давит на пупок, заставляя вжаться в диван. Ногами сжимает нижние конечности младшего, не давая малейшего шанса на движение.       Мин замирает, оказавшись обездвиженным, открывает рот в возмущении, жадно глотая воздух, чувствуя горячее дыхание старшего. Он елозит по креслу в жалких попытках выбраться из плена – тщетно.       – Пусти, мразь! – не унимается, хрипит в лицо.       – Слушай внимательно, Юнги. Твоя жизнь до сих пор была никчемной. Униженный собственными родителями, преданный друзьями, которых ты называл корешами, ты попал в лапы монстров: самых крупных барыг наркотой во всей Азии. Тебя вскрыли и зашили в живот невероятную дозу непонятной химии, до этого никем и никогда не опробованной. Один шаг от мучительной смерти передоза. Тебя пускали по рукам, вне зависимости от состояния сознания. Ты когда-нибудь трахался с чувствами? Белки твоих глаз перманентно красные, сон их не спасает, а дрожь в теле выдает тебя, юный наркоман. Теперь ты брыкаешься, разрывая свои швы, – Чон ведет рукой от пупка до раны и оглаживает шероховатую, влажную от крови кожу, слыша в ответ лишь болезненный стон, продолжая: – Ты хочешь выбраться, сбежать. Но куда? В родной западный район, крышевать местных мальков, зовущих себя криминалом? В этом твое счастье? Ты мечтал в детстве порванным бегать по мегаполису в отчаянных попытках не умереть от заражения и добраться до самого мерзкого района, чтобы жить во дворах и на крышах, зависать на непонятных квартирках обдолбанный и пьяный? И мне даже не нужно было искать информацию о тебе, чтобы понять это, – Хосок говорит медленно, ровно, не выдавая каких-либо эмоций в голосе, – по тебе все видно. Убегай и живи по своим дворовым правилам, прожигая свои лучшие года жизни. Мне не нужно тебя наказывать, пытать – жизнь за меня все сделала.       Юнги открывает рот, не в силах перебивать, он захлебывается в эмоциях, проснувшихся от слов, каждое из которых, словно ядовитая игла вонзалась в бедное юное сердце. Было больно, очень больно. И чувство это было не похоже на то, что в животе или в челюсти – намного глубже, намного неприятнее. Легкие быстро сокращаются, словно два насоса, а красные глаза поблескивают от влаги. Юнги никогда не плакал, но сейчас слезы сами выливаются за пределы глазниц.       Каждое сказанное Чоном – удар под дых, в самое больное. Ведь, страшнее всего, мужчина был прав абсолютно во всем.       Чон отпустил из своего плена парня, отстраняясь от него. Чужие слезы никогда не вызывали эмоций, ведь, Хосоку неизвестно слово «эмпатия». Но отчего то собственное холодное и черствое сердце слегка сжалось под грудью от наблюдаемой картины. Юнги не шли слезы, в этом Хосок убедился.       Мужчина наливает виски в пустой стакан и протягивает младшему. Юнги, сжавшись комочком от боли в животе кидает на него мутный от слез взгляд и, хмыкнув, принимает алкоголь, опрокидывая его залпом. Жмурится от крепости, вдыхая шумно, чувствуя, как спирт обжигает нутро, помогая облегчить страдание пусть всего лишь на миг. – Но, – продолжает после некоторого молчания Чон, – я предлагаю тебе иной вариант развития жизни. Если ты следуешь моим правилам, не нарушая ни единого, то вознесешься на пьедестал, который тебе и не снился. Дворовые шавки рядом не стояли с тем уровнем криминала, которым промышляем мы. С твоими навыками выживания, расчетливостью и смелостью перед лицом самой смерти – ты ценный ресурс для Чондона. В тебе огромный потенциал, который ты беспощадно топишь в мелочности своих желаний. Думай шире, живи масштабнее, и тогда мир накормит тебя полноценной пищей, а не теми костями, которые ты обгладываешь – заканчивает мужчина, параллельно наливает себе еще стакан виски.       Юнги внимает каждому слову, стирая влагу с глаз. В изумлении он смотрит на Чона. Осознание предложения старшего будоражит болезненный мозг: ему предлагают работать в крупной преступной организации вместо обещанной мучительной смерти? Мин хлопает глазами, спуская ноги с кресла, забывая о боли и крови. Его сознание переворачивается, заставляя мировоззрение повернуться на сто восемьдесят градусов. На него будто ведро воды вылили, отрезвляя.       Он был так жалок, так мелочен всю свою жизнь.       Никогда, ни одна живая душа не говорила подобных слов юному созданию с мятными волосами. Жизнь обязала побираться мусором, предоставляя это как норму. Люди вечно предавали, обижали, оскорбляли. Идентичность Мина строилась на едкости, воспитывающей защитную дерзость в самом парне.       Юнги встряхивает головой, пытаясь принять новое осознание. Увидев, что мужчина налил себе стакан алкоголя, Мин встает и выхватывает граненный бокал из рук старшего, осушивая одним глотком – ему было нужнее.       Хосок вскидывает бровь от этого действия, усмехается, опуская пустую руку, наблюдает за парнем. Теперь он видит в его глазах уверенность. Настоящую, не фасадную, не пытающуюся скрыть страх.       – Я согласен, Чон, – отвечает решительно парень, протягивая старшему хрупкую руку, испачканную собственной кровью. Он не знал имени мужчины, но неоднократно слышал его фамилию в стенах особняка.       Хосок расплывается в довольной улыбке, упиваясь твердостью и искренностью Юнги. Он протягивает руку, аккуратно отвечая на рукопожатие.       – Славно. С этого момента ты слушаешь меня безоговорочно. Можешь, как угодно, реагировать на мои слова, но исполнять обязан все. Нельзя нарушать мои правила, - твердо разъясняет Чон, отпуская окровавленную руку младшего. Юнги хмыкает, но уверенно кивает, соглашаясь на условия.       Он собственной кровью подписал сделку с Дьяволом.