Jeongdon

      Юнги играет в бильярд в своей комнате, качая головой в бит песне, тихо поющей голосом рок исполнителя из динамика телефона. Чон разрешил скачать парочку. Кивает в такт, подпевает любимым куплетам, цепляющим за душу, леденящим сердце. Кий уверенно лежит в тонких пальцах с силой толкает разноцветные шары в лунки. Юнги довольно улыбается своей победе в игре. Начались его обожаемые строки, и он прикрыл глаза, чтобы прочувствовать их каждой клеточкой тела.       За последние дни Мин стал тише, задумчивее. События в заброшенном особняке, когда он чуть не съел пулю, прокручивались в голове, заставляя парня анализировать свое поведение.       А что, если бы он был уверенным стрелком? Что, если бы убил человека? Пусть он рос в ужасных условиях, где убийства происходили слишком часто, сам он никогда до такого не опускался. Как бы он чувствовал себя? С одной стороны Чондону выгодно иметь хорошего стрелка, равнодушного к омертвлению своих жертв, а с другой стороны…       Песня переключается на более спокойную, здесь поп смешивается с роком, создавая будоражащую симфонию. Почему-то этот трек ассоциируется у него с Чоном. О нем парень, зачем-то, тоже думает больше обычного. Юнги подпевает, усаживаясь на бильярдный стол, протирая кий специальным мелом.       – You could be the one to – тянет в такт песне парень, – Make me feel something, something, – прикрывает глаза, тяжело выдыхая. Перед глазами возникает строгая фигура мужчины вечно в черной одежде.        Чон холодный, равнодушный и никогда не выдает ни единой эмоции. Сначала это бесило до сжатых кулаков и скрипа зубов; потом пугало, ведь, человек не может не чувствовать; потом немного восхищало – контролировать эмоции — это здорово, но еще лучше, когда и контролировать-то нечего.       А сейчас, Юнги не понимает, как относится к этому.       Мужчина приказал быть внимательнее, и он стал. Наблюдая за другими обитателями особняка, Мин заметил четкое разделение работников на разного рода группы.       В первую входили те, кто прислуживает Чону первостепенно. Они были тихими, спокойными, словно тени. Не любили разговаривать, а если общались, то замолкали, когда кто-то проходит мимо. Юнги входил в эту группу, но чувствовал себя белой вороной – слишком яркий, слишком активный, больше вписывался во вторую.       Вторая группа – слуги Дона. Они были полной противоположностью. Смеялись, флиртовали друг с другом, вели себя живо и активно, на полную наслаждаясь своим положением. Но лизали задницу своему королю они знатно, Юнги замечал ни раз, как они текут, будто сучки, при виде своего Господина. Мина аж тошнило от их услужливости и полной преданности. Но при виде его господина, становились спокойными и равнодушными. Могли выполнять его приказы, но без энтузиазма.       В третью входили высшие по иерархии работники. Они контролировали остальных, следили за порядком и были вроде старших. Их тоже нужно было слушать, но Юнги было глубоко плевать. Ему хватает Чона с головой. Такие работники были всегда в контакте с братьями, отчитывались обо всех бытовых процессах и прислуживали обоим господам в равной степени.       Насколько Мин понял систему Чондона, Дон был головой, а Консильери – шеей. И почему-то об этой шее парень слишком много думает. Песня заканчивается, оставляя после себя странное чувство. В голове он отчетливо мог представить, как ее поет мужчина. Юнги вспомнил, как Чон разозлился на его вопрос об одежде. Он определённо испытывал злость, но даже тогда ее не показал. Видом, словами выдавал опасность, но ни одной эмоции.       Спрыгнув со стола, выключил музыку и тут же увидел сообщение от мужчины. Вспомни солнце, вот и лучик. Черный, пугающий лучик.       «После окончания личного часа, жду в своем кабинете»       Мин нахмурил брови, посмотрел на смс, а после в угол экрана на время. Его «золотой» час заканчивался через 10 минут. Отложив кий в сторону, стал бесцельно ходить по комнате. Песня, ассоциирующаяся с мужчиной, засела в голове, не давая спокойно дожить оставшиеся минуты свободы.       And leave you alone in the bed you made       And all of the colors that bleed to gray leave nothing.       Мин резко останавливается, смотрит в зеркало, окидывая себя взглядом. Самая идиотская мысль посещает его голову, ставя в ступор.       – Интересно, а трахается он тоже без чувств? – выпаливает вслух, откидывая голову в сторону. Губы засияли в хитрой улыбке, а руки ушли за спину, скрещивая пальцы – привычка Чона. Мин вспомнил фразу старшего в первую их встречу и его мозг загорелся сумасшедшей идеей. Соблазнить Чона.       Мин по своей бисексуальной натуре любил и доминировать, и подчиняться. Познав однажды дикий кайф от анального секса, отказывать себе в таком удовольствии после не мог. А теперь, когда он пленник контракта, с сексом была напряженка. Чон не то, чтобы был идеальной кандидатурой, но это все только ради эксперимента.       Парень глянул на время, поспешил в свою ванную, чтобы наспех принять душ и подготовить себя, на всякий случай. Надев черную футболку, которую Чон дал ему в первый день, напялил обтягивающие штаны, уложив свои мятные волосы, посмотрел оценивающе на себя в зеркало и самодовольно ухмыльнулся.       – Я бы себя трахнул, определённо – кидает шепотом и вылетает из комнаты, так как время поджимало. Большой коридор встретил привычной тишиной и роскошью, что в глазах белых статуй отражалась. Мин плывет по пространству, огибая зеленые колонны, доходит до нужных массивных дверей, стуча пару раз. Услышав привычно сухое «Войдите» открыл за позолоченную ручку, зашел в строгое, сдержанное пространство. Чон сидел на своем кресле в очках, оправа которых была естественно черной. Мин вскинул бровь, разглядывая непривычный образ старшего, прошел в глубь кабинета, встал напротив стола.       – Вам идут очки, Господин Чон, – искренне говорит Мин свое наблюдение и с легкой улыбкой приветственно кивает. Переходит на официальный, но заигрывающий тон. Чон поднимает на него свои глаза, отвлекаясь от экрана ноутбука, мажет взглядом по внешнему виду парня от плеч, до обтянутых черной тканью бедер.       – Садись, – кивает на кресло напротив.       Мин послушно отодвигает его и садится, чуть наклоняется в сторону, и футболка падает с худого плеча, оголяя его. Юнги увидел, что Чон акцентировал на этом жесте внимание.       – Ты проебался, Юнги, – равнодушно но не без стальной строгости говорит Чон, хлопая крышкой ноутбука, скрещивая пальцы рук перед собой.       Мин вскидывает брови, на секунду его сердце замерло: Дон сдал, ублюдок. Страх прошелся волной по телу, но Юнги моргнул пару раз, уверенно смотрел на мужчину, включая дурочка.       – О чем вы, Господин Чон? – ведет языком по своей губе, хлопая глазками.       – Не прикидывайся, Мин – сухо отвечает и поднимается со своего кресла, поправляя его, обходит стол и подходит к парню, наклоняясь к его уху, – обойма твоего пистолета была пуста, – шипит опасным змеем, заставляя табун мурашек побежать по телу младшего.       Юнги сглотнул, Дон, видимо, не причем. Он медленно поворачивается и совсем близко видит холодный пронизывающий взгляд мужчины.       – Каюсь, Господин Чон, нарушил ваше пятое правило, – шепчет в ответ, шумно выдыхая мужчине в губы, – накажите меня – добавил томным голосом, немного откидывая голову, оголяя перед мужчиной тонкую шею.       Чон втягивает тонкий аромат геля, растворяющегося в запахе коже, прожигает ледяным взглядом парня, поворачивая к себе резко кресло, нависая сверху над мятноволосым.       – Согласно санкционному списку пункт восемь подпункт двадцать за нарушение пятого правила вы оставите на мне клеймо, выжженное на шее, но в критериях не прописано чем именно, так… – он делает паузу, глядит дерзко в чужие черные омуты, выгибаясь в спинке, подаваясь навстречу мужчине, тянет руку к крепкой груди, но не касается – запрещено, поэтому уводит ее к себе на шею, оглаживая одними тонкими пальцами пульсирующую сонную артерию, – почему бы не клеймить обжигающими губами ? – тянет соблазнительно, немного раздвигая ножки, играя со смертью, провоцируя.       Взгляд Хосока темнеет, на дне черти пляшут, на прицеле держат свою жертву, а губы расплываются в нездоровой ухмылке, почти оскале. Хосок цепляет пальцами тонкую шею, сжимая ее до сдавливания трахеи. Юнги кашляет от асфиксии, задыхаясь, но продолжает смотреть в черные глаза мужчины. Они его заводят, поглощают, знакомят с тьмой внутри. Мин от недостатка кислорода ловит звезды перед глазами, закатывая глаза. Хосок пальцем давит на губы, не отпуская шею, заставляет открыть и облизать фалангу. Парень послушно мажет по ней языком, раздвигает худые ножки шире, чувствуя в узких штанах жар.       – Так значит ты заднеприводный – томный, хриплый тон заставлял вздрогнуть.       Мин дуреет от возбуждения в голосе старшего – он раньше никогда его таким не слышал, а удушение заводило и сводило с ума. Юнги, надрывая сдавленную глотку, прохрипел:       – Какая я модель, Господин Чон ? Хосок цепляет парня под бедра и усаживает на стол, умещаясь меж раздвинутых ножек, а Мин откашляться не может, жадно поглощая воздух, наполняя болезненно сжатые легкие. Голова кружилась сильно, но крепкие руки на бедрах не давали упасть.       – Ты ураган, Юнги, – ухмыляется, руками проникая под черную футболку, оглаживая тонкую шрамированную кожу, словно змея опоясывала, не давая жертве и шанса на освобождение, – определенно Хуракан, – кидает в шею, впиваясь зубами, разрывая почти прозрачный эпидермис.       Юнги вскрикивает на весь кабинет, руки на стол укладывает, чтобы не грохнуться, спинку выгибает от переизбытка чувств. Он любил грубость, резкость и сходил с ума от удовольствия, дрожа всем телом, шумно вдыхая необходимый кислород. Кожа мурашками покрывается от чужих рук, что заставляют возбудиться невероятно.       – Ламборгини значит, – шепчет отрывисто, откидывая голову назад, закрывая глаза.       Хосок ловит капли крови, слизывая жидкость с привкусом металла, оседающим на языке. Чужое тело податливо, словно кукла, с которой монстр может сделать все, что пожелает. Чон грубо спускает руки к бедрам, притягивая резко, заставляя пах парня прижаться к собственному. Цепкие ладони расстегивают ширинку блядски узких брюк младшего и срывают их вместе с бельем одним движением, от которого Мин вскрикивает, ежась от холода деревянного, отполированного стола.              Чон касается обнаженной кожи, отравляя ее, словно иглами, сжимает до синяков, что микроразрывом капилляров растекались по бедрам. Юнги хрипит и теряет контроль от переизбытка чувств - падает на стол: футболка задралась, оголяя пупок с блестящим камушком и рубец почти зажившего шва. Животик втянулся, а руки сжигались в кулачки. С губ слетает хриплый стон, растворяясь в воздухе. Хосок смотрит нечитаемо на парня, эмоций нет, но есть дикое возбуждение, сжигающее изнутри. Чон скалится и прилипает губами к животу, цепляет зубами за камушек, оттягивая его, отчего мышцы сокращаются, заставляя втянуться. Мин выгибается навстречу обжигающим губам, собственный стояк уже горло подпирает, заставляя желание – быть наполненным – расцвести внутри.       – Господин Чон, ммх – мычит, его голос отрывистый, он отдается монстру полностью, – позвольте мне вас касаться? – хрипит, окидывая мутным от возбуждения взглядом мужчину.       Хосок водит по телу ладонью, стягивая футболку с младшего, оставляя его полностью обнаженным. Этим действием заставляет парня привстать, удерживает поперек поясницы, цепляя этот томный взгляд, скалясь, пожирая сахарное голое тело глазами.       – Нет, нарушишь правило, будешь страдать, – рычит, оглаживая пальцами каждый шрам, синяк и ссадину – словно смерть окрещивает свои поцелуи.       Мин кусает губу до крови, расплываясь в ухмылке, ловит оскал, а от рыка по спине мурашки пересекаются на уровне ладони мужчины. Он чувствует его возбуждение в черных брюках и прижимается ближе, ерзает бедрами, заставляя пах тереться о пах. Не касается сам — это касание инициировал мужчина.       Чон чувствует волну дикого желания завладеть мятным парнем, впрочем, он и так им владеет: от его планов на жизнь до планов на смерть. Хосок шипит и переворачивает парня рукой, укладывая животиком на холодное дерево, с силой шлепает по открывшейся его взору голой заднице. Мин постанывает, выпячивая попку, опирается локтями на стол для опоры. Его тонкая кожа обтягивала каждый позвонок, словно бусы, а аккуратная, но аппетитная задница покраснела, сохраняя форму ладоней старшего.       – Вы спрашивали ааах – простанывает на выдохе, окидывает боковым взглядом мужчину со спины. Шея ныла от боли и кровоточила, но возбуждение было куда сильнее, – трахался ли я когда-то с чувствами, – Мин выгибается сильно, чувствуя еще один болезненный удар по заднице, – хочу, чтобы вы преподали урок, Господин Ч... – слова растворяется в новом стоне.       Хосок рычит, силой стягивает со стола, чтобы голая задница была на уровне его ширинки, шершавыми ладонями раздвигает половинки ягодиц, цепляет взглядом аккуратное колечко мышц, что сокращается от действий старшего. Чон надавливает на позвоночник ребром ладони, заставляя до хруста прогнуться. Мин подскакивает с болезненным криком, откидывая голову назад, видит вверх-ногами черный взгляд мужчины, рвано выдыхая, сжимает ягодицы. Белков глаз старшего будто не существовало, или же это плывущий взгляд Мина видел так. Мужчина вжикает молнией своих классических брюк и приспускает с боксерами. Юнги краем глаза заметил, что даже белье у Чона черное – любопытство и возбуждение смешивалось в нем и младший упирался пахом о край стола, елозя, за что получил смачный шлепок.       – Не двигайся – приказывает без право на ослушание, а младший стонет от новой волны заряда по телу, переносит вес на руки, прекращая ерзать. – Хороший мальчик, - хвалит томный голос, от которого Мин лужей расплывается. Если бы он мог, то уже бы потек.       Чон надрачивая свой член, подставил головку ко входу в попку, совершенно не заботясь об уровне готовности младшего. Горячая мышца сокращается, а после расслабляется, пуская внушительный член в себя. Хосок грубо входит одним толчком. Пространство наполняется криком. Мин кусает свою руку от пронзительной боли: если бы он не подготовил себя пальцами, уже был бы порван. Но боль сменяется волной удовольствия, она захлестывает с головой.       – БЛЯЯТЬ! – орет мятноволосый, чувствуя, как огромный член внутри проезжается по простате. Тело задрожало и упало на стол головой набок.       – Тебя так часто трахали, что уже растяжка не нужна – рычит Чон над ухом, заставляя разум плыть, а тело биться в конвульсиях. Толчки старшего стали грубее.       Хосок сквозь толщу возбуждения вспомнил, как мятный говорил, что его «пускают по рукам даже без сознания». Это воспоминание и растянутость парня заставляли чувствовать что-то отдаленно похожее на злость.       Та самая ревность, что отчаянно стучалась в двери сознания, теперь пытается пробить ее с ноги. Чон дуреет, рычит и сжимает до синяков бедра, втрахивает безжалостно в стол. Его толчки размашистые и резкие. Дыхание тяжелое где-то над ухом Мина чувствуется, мужчина впивается в кожу за ушком несдержанно кусая. Рука ложится на тонкую шею, сжимает ее пальцами, надавит – свернет.       Чувствует непонятное тепло внутри, отдающее в подушечки фаланг, призывая раздавить хрупкого парня, лишить воздуха.       Задушить.       Мин с ума сходит, раскладываясь на атомы от грубости и жестокости мужчины. Он не щадил хрупкое тело. Анальный сфинктер задыхался и пульсировал, принимая член. Чон трахал его так, как никто и никогда. Он кричит и кашляет, сжимая ладони до побеления костяшек, его хриплый прокуренный голос начал сдавать, голова кружиться от нехватки кислорода, но удовольствие от стимуляции простаты перекрывало всю боль и асфиксию, заставляя плакать от наслаждения. Ни один наркотик его так не штормил, как секс с Чоном. Оргазм такой сладкий и такой болезненный накрывает с головой.       – Мммх! Неет, я готовился! – кричит на грани разрыва голосовых связок, ватное тело валяется на столе, его размазали по чертовому дереву и вытрахали душу, – для тебя – хрипит, чувствуя ком в глотке из за ее сжатия, прикрывая глаза, фейерверки светло-желтые ловит в темноте. Соленая жидкость бежит по щекам от боли и удовольстви, пока другая соленая жидкость наполняет белье. Он впервые кончил без прикосновений к своему члену.       Чона будто водой холодной окатили, он вздрогнул, вдалбливаясь в слабое тело, что куклой бесчувственной падало на стол. Он держит парня в руках, душит и утыкается в макушку, широко раскрывая глаза от услышанного. Грубый толчок, еще и он обильно кончает вовнутрь, заполняя вязкой спермой растраханную попку, с рыком выходит, тянет к себе за шею, заставляя кости хрустеть – на гране сломанного позвоночника – и поворачивает голову в свою сторону, впивается в чужие тонкие губы, грубо и жадно целуя.       Мин, обессиленный донельзя, мажет по губам, жажда вдохнуть хоть каплю кислорода была обрезана сухими губами мужчины. Юнги чувствует грубую хватку чужого рта и отдает Чону свой последний выдох – воздух заканчивается и парень падает в обморок во властных руках.       Хосок ухмыляется дико, не по – человечески, словно Дьявол, пришедший за жизнью мятноволосого. Он выходит из парня, укладывает на стол бессознательное тело и застегивает ширинку. Голова кружилась от легкости и удовлетворения. Мужчина подходит к серванту и открывает бутылку виски, наливает в стакан, делая жадных пару глотков, цепляя взглядом из-под очков тело на своем рабочем столе.       Что-то внутри надорвалось - Он почувствовал ревность и дикое собственничество.