Инстинкт

– Зачем ты пришёл? Виктор склоняет голову набок и делает паузу, стараясь не обращать внимания на запах Леона. Он до последнего надеялся, что его слегка болезненно возбужденное состояние – следствие приближения к цели его жизни, но... Похоже, это всё же течка. И вид связанного альфы, волком глядящего на него исподлобья, никак в данной ситуации не помогает. – Из-за меня? – в голосе звучит чуть больше скрытой надежды, чем Виктору хотелось бы показывать. Он поджимает губы. – Из-за неё? Тишина. Не то чтобы Виктор ожидал, что Леон бросится делиться своими планами, но отсутствие хотя бы тени страха в глазах напротив раздражает. – Может, поговорим? – не сдаётся он. Как со стеной разговаривать. – Ясно. Тогда начнём лечение. – Только молча, если можно. Виктор замирает со скальпелем в руке. Запах Леона щекочет ноздри ещё назойливее. – Ты же следователь, верно? – растягивает губы в недоброй улыбке Виктор. – Ну так расследуй. Эту реплику Леон снова оставляет без ответа. То-то же. – Что ты хочешь знать? Здесь ли я провожу свои опыты? Виктор поддаётся соблазну и проводит кончиками пальцев по волосам Леона, не касаясь кожи. Его волосы такие мягкие... – Да... – Виктор сам отвечает на свой вопрос, невольно задержав взгляд на плечах Леона. Он невольно обращает внимания на то, как напряжены его связанные за спиной предплечья, и в паху томительно тянет. О, как эти сильные руки могли бы сжать его бёдра, удерживая на месте, пока... Виктор мотает головой. С непривычки течка и правда мешает думать. Хотя дело, наверное, даже и не в привычке, а в полной невозможности её выработать. Именно из-за этих помутнений Виктор и начал принимать блокаторы, но теперь мутация свела на нет действие препаратов. Да и само влияние паразита на его репродуктивную систему стало весьма неприятным открытием. Впрочем, можно было ожидать, что что-то пойдёт не так, учитывая, что он стал первым омегой-носителем Немезиса. – Узнаешь ли ты о своей болезни? – с усилием продолжает мысль он и аккуратно оттягивает воротник Леона, обнажая почерневшую шею. Виктор не знает, что нравится ему больше: вид оголенной кожи Леона или то, как сильно она поражена вирусом. Хотя и жаль, конечно, что стадия уже терминальная... Виктор массирует то место, где плечо соединяется с шеей, и чувствует, как перед глазами у него всё плывёт, а в голову лезут всё более неуместные образы. Жаль, что стадия терминальная, можно ведь и не успеть... Не успеть что? – Да, – выдыхает Виктор в ухо Леона, поймав за хвост ускользающую мысль. – У меня всё же есть один вопрос. Как давно ты зубы чистил? Мозг снова пронзает острое чувство раздражения. Как нагло, как вульгарно, как по-детски, как... Но это замечание запускает в его голове новую логическую цепочку: Леон ведь чувствует, что у него течка. Не может не чувствовать. Совладав со своими эмоциями, Виктор склоняется ещё ближе, чтобы Леона наверняка обдало его запахом. – Это точно тот вопрос, который ты хочешь задать? Виктор чуть поворачивает голову и усмехается, заметив, как расширились зрачки Леона. Непрошеное вожделение, пожалуй, составит неплохую замену отсутствующему у агента Кеннеди страху. Да и в конце концов... Ведь мир не рухнет, если они с Леоном поболтают лишних полчаса? Виктор отпускает ситуацию и полной грудью вдыхает запах Леона. Восхитительно... Мысль о том, что другие омеги, должно быть, прохода Леону не дают, одновременно будоражит и уязвляет. Впрочем, других омег здесь нет. И выбора тоже нет. Есть только Виктор. Терпение Леона кончается, и он дёргает головой. – У меня нет к тебе никаких вопросов, – шипит он, оскалив зубы, будто правда сейчас укусит. Выглядит это в глазах Виктора скорее возбуждающе, чем угрожающе. – Очень жаль... Но, кажется, у меня появились вопросы к тебе, – выдыхает Виктор и проводит носом по рубцу на шее Леона. Весь его мир в этот момент сужается до сидящего перед ним Леона, его запаха и стоящего перед внутренним взором взгляда голубых глаз, потрескивающего, как воздух в морозное утро. Виктор знает: как только пелена спадёт, он будет злиться на себя за бессмысленно потраченное время. С другой стороны, разве он этого не заслужил? Разве не может позволить себе облегчить состояние, тем более что такой альфа, как Леон, сейчас полностью в его власти и во власти своих собственных инстинктов? Леон снова пытается отпрянуть, и рука Виктора с зажатым в ней скальпелем поднимается будто сама собой. Лезвие касается кожи, и к запаху феромонов примешивается запах свежей крови. Виктор отрывается от шеи Леона и из-под полуприкрытых век изучает тонкий порез, на котором, как бисер на нити браслета, проступили крошечные капельки крови. – Ну-ну, – мурлычет Виктор. – Я не причиню вреда... Если только ты меня не вынудишь. – Не могу обещать того же, – цедит Леон. Виктор уже не реагирует на это замечание. Запах Леона, тёплый и обволакивающий в противовес его ледяному взгляду, становится всё интенсивнее, и это может говорить как о том, что течка всё больше завладевает Виктором, так и о том, что сам Леон всё больше реагирует на омегу перед ним. Что же, последнее легко проверить. Виктор обходит Леона и опускается перед ним на одно колено, не убирая скальпель от его шеи. Он укладывает ладонь на колено Леона – пока только укладывает, – и Леон терпит. Как мило с его стороны. Виктор ещё несколько мгновений смотрит Леону в глаза, жалея лишь о том, что это не назовёшь настоящим зрительным контактом: Леон видит только линзы его очков. И склоняется, чтобы уткнуться лицом между разведённых ног Леона. Позиция не очень удобная, учитывая, что ему всё ещё нужно держать руку у шеи, да и Леон выражает протест, пытаясь не то сжать колени, не то пнуть Виктора, и всё же... Виктор трётся носом о промежность Леона, вжимается в плотную ткань штанов, пока не убеждается: у Леона встал на него. Едва ли он сомневался в том, что это произойдёт, и всё же он не сдерживает стона, когда нащупывает его стояк. – Урод, – только и может выдавить Леон. Не до шуточек уже, хм? – Грубо. Но уже не столь важно, что говорит твой поганый язык. Важно, что говорит твоё тело. С законами природы трудно спорить... Сам Виктор, строго говоря, жизнь посвятил тому, чтобы с ними спорить и их контролировать. Но иногда можно сыграть и в одной команде со своим оппонентом, не так ли? – Только попробуй... – О, поверь мне, я не просто попробую, – шипит Виктор, выпрямившись. – Я намерен насладиться тобой сполна. Пряжка на ремне Леона сдаётся без боя под умелыми пальцами Виктора. Жар всё нарастает, и дыхание сбивается: Виктор позволяет рваным вздохам разбиться о кожу Леона, пока он спускает свои штаны. К счастью, они оказываются достаточно широки, чтобы стянуть одну из штанин, не снимая ботинки, а большего ему и не нужно. Течка не даёт быть последовательным, и только теперь Виктор расстёгивает ширинку Леона, тянет вниз резинку трусов и наконец... Виктор словно со стороны подмечает, как тяжело заходится его грудь. Вид члена Леона заставляет его снова сжаться, и, кажется, своим обострённым слухом он улавливает, как капля смазки из его влагалища падает на пол. Тупой пульсацией где-то в лобной доле отдаётся отвращение к самому себе за проигранную всухую битву столь низменным инстинктам, но... Эволюция ведь невозможна без продолжения рода? За что боролся, на то и напоролся, выходит... Вялотекущий внутренний диалог стихает совсем, когда Виктор проводит губами по упругому, но всё ещё слишком мягкому для проникновения стволу. Скальпель быстрым и едва заметным движением покидает шею и останавливается у бедренной артерии. У Виктора всё же хватает сил пробормотать: – Дёрнешься – и твоя кровь потолок забрызгает. К его удовлетворению, Леон ничего не отвечает, только всё его тело напрягается ещё сильнее. Не хотелось бы исполнять свою угрозу: кровь Леона ему сейчас была позарез нужна в одном конкретном органе. И надо отдать Леону должное, много времени на то, чтобы его подготовить, не уходит. Виктор проводит языком по стоящему вертикально члену и подавляет два возникших одновременно желания: заглотить его целиком и наоборот подразнить, вылизав головку. Нет, сейчас не до этого: он хочет Леона внутри, иначе туман в голове никуда не денется. Виктор поднимает лицо и не сдерживает смешка, заметив мутный от возбуждения взгляд Леона. Леон будто выходит из транса, его зрачки дёргаются, глаза превращаются в две узкие щёлочки. – Даже не думай, – цедит он. Выходит не очень убедительно, потому что его член предательски подёргивается на этих словах. – Осторожнее с желаниями. Потому что я ведь могу перестать думать о том, что ты пока нужен мне живым... Когда ладонь ложится на горло, а пальцы обхватывают шею, это ощущается почти привычно. Он сдавливает совсем немного: просто показать, на чьей стороне контроль. Хочется надеяться, запоздало думает он, нависнув над Леоном, что стул выдержит их обоих. Когда головка члена проходится по набухшим чувствительным губам, Виктор уже не сдерживает стона. Нетерпение зудом распространяется от промежности по всему телу, мышцы сковывает напряжение. Было бы гораздо удобнее лёжа, но терпения что-то менять уже нет. Виктор направляет член в себя и опускается. Он настолько возбуждён, что боли почти нет, хотя тонким член Леона назвать нельзя. Его тело впускает Леона с таким радушием, будто вся его жизнь до этого была нужна лишь затем, чтобы в конечном итоге подойти к этому моменту. Запах и тепло тела альфы душат остатки мыслей, и единственное, на что Виктор остаётся способен, так это удерживать Леона за шею, пока он объезжает его. Ни на секунду не прекращая двигаться, Виктор пытается всмотреться в выражение лица Леона, но ему так тяжело сосредоточиться на чём-то, кроме того, как Леон растягивает и трётся обо все чувствительные места, что всплывающие окна в очках только сбивают его с толку. Не долго думая, Виктор снимает их и наконец их с Леоном взгляды встречаются. Злости в глазах Леона меньше не стало, но отвращения, которое Виктор ожидал увидеть, почему-то нет совсем. Неужели злится он на себя, за то, что испытывает и чего не испытывает? За инстинкты, которые подмяли под себя десятилетиями, столетиями и стотысячелетиями развивавшуюся свободу выбора и мысли? Виктор стонет, ощутив, как начинает набухать узел у основания члена. Есть что-то завораживающее в том, как безо всяких вирусов и паразитов их тела вдруг обрели автономность от сознания, для такой тупой, самой важной, низменной, возвышенной цели. Или сознание тоже принимает в этом непосредственное участие? Находит наслаждение в железном и таком удобном оправдании иррациональному поведению? Отрывисто толкаясь бёдрами, Виктор уже не может проконтролировать ни то, как выскальзывают из пальцев скальпель и маска, ни то, как с шеи Леона его рука опускается ниже, чтобы тесно прижать его торс к своему. С каждым движением узел упирается в его вход, всё ещё слишком узкий, чтобы принять Леона целиком, и ничто сейчас не интересует Виктора больше, чем попытки насадиться на него. Однако сквозь оглушающий шум крови в собственных ушах Виктор всё же слышит странный звук: будто что-то резко разорвалось. И когда он чувствует прикосновение рук Леона, он понимает, что это была верёвка, которой Леон был связан. – Нет... – почти что всхлипывает он. Какая-то часть его понимает, что нужно что-то предпринять, и он заторможенно хватает Леона за запястье, но его руки едва его слушаются. Всё его тело будто набито ватой, только влагалище реагирует на разворот столов бесполезной пульсацией. Это так глупо. Его инстинкты, обостренные присутствием паразита, оказались не подспорьем, а выстрелом себе же в ногу. Вместо того, чтобы обезвредить Леона, всё, что он может, так это покорно подставить альфе свой мягкий живот, задрав кверху лапы. Леон толкает его. Удар об пол болью разносится по позвоночнику. И боль слегка отрезвляет. Ровно настолько, чтобы вцепиться в Леона мёртвой хваткой и уже приготовиться не то защищаться, не то нападать, но... Леон тяжело дышит, вжимая Виктора в пол. Его член всё ещё внутри, набухший узел трётся о губы. Хотя Виктор не может отвести взгляда от лица Леона, краем глаза он замечает отблеск чего-то металлического: наверное, лезвие, которым Леон разрезал верёвку. Пауза тянется, оба упускают шанс за шансом воспользоваться элементом неожиданности. Леон сглатывает. И начинает двигаться. От облегчения и возобновившейся стимуляции Виктора почти мутит. Он касается затылком пола и стонет. Новая волна жара накрывает его, постепенно нарастая; чувство, что его выбрали, постыдно трепещет в груди. Пусть даже только сейчас, только ради того, чтобы воспользоваться его телом – без разницы. Он едва ли рассчитывал на большее. – Пожалуйста, – задыхается он, – пожалуйста, глубже... Он хочет узел Леона внутри. Он чувствует его размер каждый раз, когда он упирается в него, и ему необходимо, чтобы Леон растянул его своим узлом, чтобы проник так глубоко, как только можно, чтобы его сперма осталась внутри, и Виктор сохранит, сбережет её, выносит и принесёт в новый мир плод их страсти... – Слишком узко... – бормочет Леон и, стиснув зубы, выдавливает: – Как бы не... Этот простой, без подколов и сарказма ответ возбуждает Виктора чуть ли не сильнее, чем ощущение члена внутри, чем альфа, крепко прижимающий его к полу, чем мужественные, раскатистые нотки в голосе Леона. – Мне всё равно, – горячо шепчет Виктор, стягивая пальцами рубашку на спине Леона. – Просто сделай это... Леон морщится, дёргает головой. А-а... Так Леон из таких альф?.. Если бы у Виктора ещё были на это силы, он бы посмеялся. Если инстинкты Виктора (и, вероятно, чёртов паразит в его груди) заставляют его подчиняться, то инстинкты Леона не дают ему причинить вред. Два безнадёжных кретина... – Мне не будет больно, – говорит он, прижимая Леона к себе. – Леон... Леон глухо ворчит ему в ключицу и вдруг прихватывает её зубами. Виктор шумно охает и невольно прогибается Леону навстречу, а Леон обхватывает его бёдра, впивается пальцами и толкается. Его узел правда большой, даже для Виктора, так что Леон отводит бёдра и толкается снова. Узел входит с влажным хлюпаньем. Виктор вскрикивает. И сжимается, сжимается, сжимается, так сладко, так сильно, выдаивает Леона до последней капли, пока слёзы льются из его глаз. Всё его тело горит и дрожит мелкой дрожью, а мышцы никак не перестанут сокращаться, продлевая оргазм. Виктор чувствует, как узел распирает вход изнутри, и мгновение спустя Леон достаёт его. Сил на протест нет. Вата, которой набито тело, превращается в свинец, и всё же одна разумная мысль пробивается через пелену стихающего оргазма: Леон получил полную свободу передвижений. Ничто не мешает ему взять со стола пистолет, и... Виктор заставляет себя – не встать, но хотя бы приподняться на локтях. И первым он видит не Леона, а дуло пистолета, которое тот на него наставил. Вряд ли его это убьёт. Но и приятного в этом мало. Виктор открывает рот, чтобы что-то сказать, но из груди вырывается только тихий вздох. Он ведь знал, что будет жалеть. Не представлял только, как сильно, и как быстро наступит это сожаление. Леон медлит. Снова. И молчит. Тени танцуют на движущихся желваках, ноздри раздуваются, с шумом выталкивая воздух. Тоже, наверное, пытается отмахнуться от этого момента слабости. В конце концов, что это меняет? Теперь, когда химические реакции в мозгу перестали бурлить, у них не осталось причин не пытаться друг друга прикончить. Не отрывая от Виктора глаз и не опуская пистолет, Леон делает шаг назад. И ещё один. Что ты удумал, Леон?.. Виктор даёт ему уйти. Предпочитает списать это на последствия течки, а не на осознанное решение. О мотивации Леона благоразумно предпочитает не думать. Он проводит пальцами по шраму внизу живота. Когда... Когда всё кончится, надо будет избавиться от последствий. Если они будут. Влагалище сжимается почти болезненно, будто протестуя этой мысли. Леон... Он ведь не просто... Виктор пытается сесть, но со стоном валится на бок, обхватив живот руками. Что «не просто»? Он поддался сперва инстинкту, а потом сентиментальности, только и всего. Ему следовало попытаться убить Виктора, пока у него был шанс. Глупец... Виктор всё же встаёт и с трудом одевается. Его не покидает ощущение, что это над ним надругались, а не наоборот. Но дело не в сексе, конечно. Какой же плевок в лицо: заставить его чувствовать себя так. Заставить на выходе из лаборатории положить во внутренний карман пальто – не антидот, нет, антидота от Т-вируса нет. Но есть самый удачный прототип, в разы замедляющий течение болезни. Заставить думать, что эта инъекция зачем-то может пригодиться. Заставить отметить сухо и безжалостно, что нет в природе таких сложносочиненных инстинктов, которые бы оправдали эти идиотские, насквозь пропитанные отчаянием действия. Заставить признать, что одно доброе слово и сахарная кость с такой лёгкостью сажают на цепь. И виноват не инстинкт, не паразит, не течка – Виктор сам продевает голову в ошейник. Как же низко, мистер Кеннеди.