Или право имеет

Был тогда, кажется, вечер. Я сидел на качелях под деревом и читал газету. По крайней мере, на качелях и с газетой в руках я себя обнаружил, когда вернулся из забытия размышлений; я заметил, что в последние годы стал чаще пропадать вот так, забывая, где и с кем находился, будь то посреди оживлённого разговора или шумной улицы. Когда я был молод, я не мог не удивляться этому свойству стариков дремать в совсем не подходящее время, и, пожалуй, скажу не к чести моей, оно вызывало во мне раздражение. Мне говорили: «Всё оттого, капитан Гастингс, что в вас жизнь бьёт ключом!». И я гордился этим. А однажды меня кто-то потрепал по плечу, и я открыл глаза. И обнаружил себя в компании беззлобно посмеивающихся надо мной морщинистых лиц. «О чём думали, капитан?» — сказал кто-то с понимающей улыбкой. «Не помню», — в замешательстве ответил я. И вот тогда я понял, что ключ жизни моей отбил своё. Сложив газету, которая в вечерних сумерках и с моим зрением казалась всего лишь пустой грязной бумагой, я направился в дом. Оставалось ещё некоторое время до ужина, и мне хотелось... Нет, совсем не так! Мне нужно было посидеть у моего дорогого друга. — Войдите, — раздался дребезжащий голос в ответ на стук. Я вздрогнул, как всё время вздрагивал в эти дни, когда слышал этот голос. Мой друг был в постели, на носу у него держалось пенсне, и он читал книгу. Свет от читальной лампы падал на лицо жёлтым пятном, и это, вкупе с лиловыми тенями под глазами, делало его и без того мертвенный вид очень пугающим. Он знал, что это я вошёл, поэтому не поднял глаза. — Как вы, Пуаро? — спросил я. У меня имелись подозрения, что за этими моими словами могло последовать что-то в подобном роде. Пуаро тут же заквохтал, как заводящийся мотор, с чувством прохрипел что-то невнятное — должно быть, обругал меня по-французски. — Пуаро сказал вам прекратить здесь своё джентльменство, а вы всё его не слушаете! «Как вы», «как вы»... Будто чудо Господне свершится, будто спросите: «Comment ça va?» — а я вскочу с постели вам навстречу! Бред! Чепуха! К чему это всё, Гастингс?! — он грозно взглянул на меня. И то ли вид мой оказался достаточно ужасен, то ли он сам решил, что разгорячился из-за пустяка, но его жёлтое лицо смягчилось, и он сказал: — Ах, конечно, извините меня. Comment ça va, mon cher ami? — Бьен, — смог выдавить я то немногое, что знал по-французски. Пуаро удовлетворённо кивнул и вернулся к своей книге. Прекрасно понимая, что друг на взводе после первого убийства и тратит все умственные силы на то, чтобы предотвратить другое, к тому же, беря во внимание его болезнь и, чего таить, старость, я просто прошёл по комнате и уселся на стул у изголовья его кровати. Что я мог возразить? Что мне, разумеется, очень хотелось, чтобы случилось чудо Господне? — Что вы читаете, Пуаро? — я заглянул в книгу, но, как и ожидалось, без очков не смог ничего увидеть. — О, mon ami, не печальтесь, вы бы и в очках ни слова не разобрали, — сказал Пуаро, заметив, как старательно я щурюсь. — Здесь пишется по-русски. — О! И зачем вам понадобилось читать книгу на русском? Вы же говорили мне, что... — Нет, Гастингс, я не вспоминаю о той женщине, — спокойно сказал Пуаро. — Тогда... Какой-нибудь новый трактат коммунистов, и в нём есть некие занятные мысли, или... Я, право, не знаю. — Я был бы приятно поражён, если бы вы знали. Нет, mon ami, вы правы лишь в одном: здесь действительно есть занятные мысли... Позвольте, я вам переведу, вот, например... — Пуаро зашуршал страницами, негнущимися пальцами листая книгу назад. — Où était-ce?.. А, voilà! Слушайте, Гастингс! «За одну жизнь — тысячи жизней, спасённых от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен — да ведь тут арифметика!..» Он с замахом поднял указательный палец и с какой-то торжествующей улыбкой взглянул на меня. Я не понимал. Но Пуаро явно ждал моего мнения по поводу зачитанной им цитаты. — Так оно и есть, разве нет? — сказал я. — Убийца приговорён к казни, его повесили и тем самым уберегли всех, кому он ещё мог причинить вред. Это правосудие, — потом добавил я. Пуаро закивал, широко улыбаясь. — Верно, mon ami! «Это правосудие» — как вы это сказали!.. А теперь давайте вообразим... Вообразим: убийца не приговорён к казни. — Ну? — я вообразил. — Никакого «ну». Он не был приговорён к казни, он не есть приговорён и не будет приговорён никогда. — Почему? — Нет улик. — О, в таком случае, — я решил, что настала моя очередь улыбаться, — можно позвать какого-нибудь величайшего детектива и попросить его найти их. Я ожидал, что Пуаро окажется польщён, — ведь его не корми ячменным отваром — дай послушать хвалу и восторги в его адрес. Однако более скупой, даже кислой улыбки в ответ на комплимент я от моего друга не видел никогда. — Всё-то вы кроете, Гастингс, — произнёс он. — Ах, так... Давайте ещё вообразим, что величайший детектив к тому времени почил. — Пуаро!.. — Мы всё пока лишь воображаем, мой друг. Eh bien, что же делать в этом случае? Вы — или кто-нибудь другой — знаете, что тот человек — некий человек — убийца. И знаете, что он не будет наказан по закону. — Я... — я задумался. — Я, друг мой, — вам первому среди всех известно — могу довольно критически в своих суждениях ошибаться... — Нет, не можете, вы точно знаете. Воображайте! Вы абсолютно уверены! И скажите мне, подойдёт здесь «одна смерть и сто жизней взамен»? Подойдёт «арифметика»? — Боже милостивый, Пуаро, — я взглянул на него удивлённо, — это же различные вещи. Совершенно различные. Приговариваю к казни вовсе не я, а суд. И верёвку надеваю тоже не я. Сами подумайте, разве можно это сравнивать? — Очень хорошо, что вы это заметили, и тем не менее? Не уходите от вопроса. Что вы будете делать, если будете знать убийцу? Имено вы, mon cher ami, вы меня интересуете. Я нахмурился: — Не знаю. — Для Пуаро это не ответ. — Помилуйте... — Гастингс, представьте, что видите его. Вот, вот — видите его лицо! — Я вижу ваше лицо, — произнёс я твёрдо. — Да, вот как меня, представьте — он безоружным лежит в кровати! — О нет... — Он спит, он обездвижен! — Пуаро... — У вас в руке нож! — Я не стану... — Это убийца вашей дочери! Я вскочил со стула: — Кто?! Я глядел на него, ошеломлённый. Был готов бежать, куда прикажут. Думаю, если бы Пуаро сказал мне тогда выпрыгнуть из окна, чтобы догнать кого-то, я бы выпрыгнул, разбив стекло своей седой головой. Лицо моего друга наполнилось состраданием. Он утешающе поднял ладонь. — Воображаемый, — проговорил он очень-очень мягко. — Мы с вами только воображаем сейчас, не так ли? Воображаемый убийца. Я кивнул. Конечно. Разумеется. В последние дни я чувствовал себя отвратительно — в доме, помимо прочих, находились я, Пуаро, Джудит и убийца, и Джудит крутила роман с мерзавцем, и я понимал, что схожу с ума, подозревая любого, пребывая в постоянной тревоге. Потому малейшее упоминание дочери напрягало мои нервы до незнакомого мне раньше предела. — Прошу прощения, — пробормотал я, садясь обратно. Резкое движение не прошло моим коленям даром. Я также сообразил, что, выпрыгнув из окна, под этим окном я бы и остался лежать скорченным стариковским трупом. Правильно, стало быть, Пуаро говорит, что от моих серых клеточек, которые и прежде меня не баловали, теперь уж ничего не осталось. — Нет, это вы должны меня простить, — сказал Пуаро, смотря не на меня и не в книгу, а, кажется, куда-то на ковёр. Я бросил взгляд туда, но ничего не увидел. — Я вспомнил одно дело... Страшное дело. Мне сказали тогда, что это было правосудие. — Вам сказали... А сами вы как думаете? — До сих пор не могу придумать, Гастингс, — ответил он. Мы молчали. — И всё-таки, — продолжил он тихо, — если бы в этой кровати лежал убийца вашей дочери... — Прекратите, Пуаро. Я отказываюсь, даже если вы предложите мне представить вместо Джудит «воображаемую» дочь. Этого не происходит сейчас — и отлично! И прекрасно! Я отказываюсь даже гипотетически думать, что такое может произойти. Ни одного человека нельзя заставлять думать о таком, Пуаро. И вам самому решительно не советую. Не знаю, задели ли его мои слова. Во всяком случае, по той гротескной маске, в которую сморщилось украшенное тенью и усами лицо славного бельгийца, невозможно было это понять. Он долго молчал. Молчал и я. Но только я решил было удалиться, чтобы оставить его в покое, как он заговорил снова: — Гастингс, а почему вы заговорили именно об убийце? — Вы насмехаетесь надо мной? — поразился я. — Отнюдь. — Ведь это вы читали эту вашу русскую книгу! Вы и заговорили! Пуаро улыбнулся. Снова — торжественно. — Non, mon cher Гастингс. Вспомните: речь шла о смерти одного в обмен на жизни множества других. И вы решили, что этот один некто — убийца. — Ну, да, — признал я. — Как ещё я могу рассудить? Я понятия не имею, о чём эта книга. Пуаро удовлетворённо кивнул: — Конечно. Тогда скажу вам, что эти слова — о маленькой пожилой женщине, которая живёт на процентах, что ей выплачивают за заложенные у неё ценные вещи. — Со своей стороны предположу, что она кого-то отравила. Как, помните, бывало — никто не думает на старушку, а она оказывается самой кровожадной в этом деле. Теперь мой друг смотрел на меня со страданием. — Она никого не убивала и даже не думала об убийстве. Законопослушная дама. Однако так думали о ней те, кто вносил ей под залог последние серьги, кольца, часы. Они думали о том, как бы сегодня поесть, думали: вот убить бы старушку и употребить все припрятанные у неё средства на благо многих людей. — Едва ли тот, кто всё-таки осмелится убить старушку, станет помышлять о других людях. — О! — Пуаро поднял указательный палец, одобрительно кивнув. — Дело в убийстве или в старушке, mon ami? Я посмотрел на него непонимающе. — Eh bien! Скажем, существует эдакий Робин Гуд, действительно ведомый благополучием многих, когда совершает кровавые дела. И на месте пожилой дамы оказывается энергичный молодой человек. Что скажете, Гастингс? — А нельзя ли... — я устал от этих воображаемых ситуаций, это всё было отвратительно. — Нельзя ли поговорить?.. Как люди цивилизованные, а не тех времён, в которые проживал Робин Гуд. Неужели никто не допускает такую возможность? — Браво! Браво! — возликовал Пуаро. — О, как я рад, что вы это сказали!.. Не сомневаюсь, именно это вы и собирались сделать той ночью, когда я успел опоить вас снотворным? Кровь отхлынула от моего лица. За окном пели вечерние птицы, их стало слышно в наступившей тишине. — Ах, вот вы зачем... — догадался я. — Нет, совсем не за этим. Он смотрел на меня печально и вместе с тем ласково. Мне стало тошно от самого себя, и я уставился куда-то на ковёр. — Вы ведь жаждали избавить от скорбной участи не только Джудит, но и других возможных девушек? — чутко спросил Пуаро. Я медленно кивнул ковру. — Но потом вы ужаснулись своим мыслям? — Конечно, — я устало накрыл ладонью глаза. — Почему? — Бога ради, Пуаро, не мучайте меня. — Нет, это необходимо. Ведь сам Аллертон преступлений — как вам, Гастингс, по крайней мере, известно — не совершал и не принуждал бедных девушек к самоубийству. Нет улик, нельзя призвать к ответу — c'est ça, Гастингс, вот оно! Как тут удержаться от того, чтобы самому не свершить правосудие... Oui. Знаете, mon ami, вся загвоздка в нём — в этом праве судить... — Как понять, есть ли оно? — подхватил я вполголоса. Вопрос, конечно, был риторический. Пуаро опять улыбнулся. Он зашелестел страницами книги в обратную сторону. — Было тут одно любопытное место... Было-было-было... Читал. Занятная мысль, — как вы сказали, mon ami. И, знаете, очень и очень простая. Проще совсем уж некуда... Я терпеливо ждал, пока он найдёт нужное место. И думал о том, что Джудит, конечно, возненавидела бы меня ещё больше, если бы я убил её возлюбленного, пусть и пальца ноги её не достойного. Имел ли я право разбить ей сердце? Думал ли, что имел?.. — «... И неужели ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права...» — О, — вздохнул я. Нужно было всерьёз задуматься. — Не спешите принимать это близко к сердцу, мой друг. Эти слова принадлежат больному молодому человеку, тому, кто убил... — Он болен психически? — Он болен убийством, своим убийством. И никому от этого не стало лучше — au contraire. — Кого он убил, старушку? — спросил я, и Пуаро кивнул. И я попробовал слабо: — Тогда, что же, закладчики теперь не должны платить ей проценты... — Да разве не надут они другую vieille dame! Денег они не имеют по-прежнему. Не стало одной — будут новые! Я молча согласился. — Послушайте, Гастингс... Вот вы считаете, он имел право? — Убивать? Да ведь не он ли говорит то, что вы мне прочли? Он сам признаёт за себя. — C'est vrai... Однако как мы устроены, люди! — воскликнул Пуаро. — Если другой, то он, конечно, не имел права, он очевиднейшим образом не прав! А когда до себя доходим, то мы, конечно, не так, как другой, мы — по справедливости, мы — «по совести»... — Я не считаю, что был прав, — возразил я, ощутив, как разом ослабели ноги. — Но ведь считали, mon ami! Хоть какой-то миг, ничто для бытия, но считали!.. Считает ли человек, чей нравственый компас обыкновенно верен, чей моральный кодекс не вызывает сомнений, что уж он-то — он-то! — имеет право, что заслужил его безукоризненно праведной жизнью, что уж его суд — его, а не какой-нибудь гадкой личности — единозначно справедлив? Считает ли, что он-то знает — рассудил, помыслил, бросил своим поразительным умом, — («Пораскинул», — мысленно поправил я, но не прервал), — он знает, кому стоит жить, кому нет, кто виновен слегка, кто вдоволь, кто чрезмерно ужасен? Считает ли, что он выше прочих, кто творит убийства, что он лучше, достойнее, значительнее, наконец? Считает, Гастингс?! Ответьте мне. Так ли это?! Я был очень удивлён этим странным возбуждением Пуаро. Сквозь его блестящие глаза я видел, что в этом дряхлом, разбитом болезнью теле горит такой огонь, такой живой и алчущий пожар, выжигающий его, кажется, до боли, что у меня самого заболело сердце. Я нагнулся немного и положил ладонь на постель Пуаро. — Если он человек, то, верно, считает, — сказал я мягко, чтобы его успокоить, с безобидной улыбкой. — Вы сами начали с того, что это свойственно людям, старина. И, по моему горькому — и, конечно, постыдному — опыту, это очевидно. Не мучьте себя этими рассуждениями! Сдались они вам вовсе! Во взгляде Пуаро сперва мелькнуло нечто такое, что при иных обстоятельствах я принял бы за страх. Он вздрогнул, пока я говорил, и тот пожар угас так быстро, что я предположил бы худшее, если бы его не заменила собой вся, кажется, оставшаяся после этого боль. Он открыл дрожавший рот и протянул ко мне дрожавшую руку, но стоило мне сказать последние слова, как он застыл, а затем рука спокойно упала на одеяло, а лицо расслабилось. Он вновь принял безмятежный, уверенный вид. — Гастингс, вы... — он покачал головой и закрыл глаза, губы его расплылись в страдальчески умилённой улыбке. — Не перестаю удивляться вам, mon cher ami, ах, Боже мой, поистине удивительный вы человек, Гастингс! Я не знал, комплимент это или оскорбление, но давно, очень давно привык не обижаться. Пуаро молчал и смотрел на меня всё так же странно. Минуту, две. Мне было неловко, но вскоре я понял, что мой друг, должно быть, впал в забытье, подобное тому, какому был подвержен с каких-то пор и я. Только у Пуаро всё было, и я прекрасно это осознавал, намного, намного сложнее. Мой взгляд вернулся к его книге. — А что в конце? Его повесят? — Ах... Кого, mon ami? — Того, кто убил старушку. — Ах, его... Признаться, не успел дочитать, — Пуаро тоже взглянул на книгу. — Но, знаете, Гастингс... Знаете, мне слабо верится в такое завершение. Мы читали Библию... — Мы? — Убийца. В этой истории, — поправился он. — И всё движется, идёт, непременно должно прийти к искуплению... Вопрос поставлен... Но можно ли — и как?.. — Зачем же «непременно должно» быть искупление? — поинтересовался я. — Затем, что иначе не имеет смысла, — пробормотал Пуаро, и я не был уверен, что он отвечал на мой вопрос. Мы снова замолчали. — Гастингс, ступайте на ужин, вам уже пора, — вдруг сказал он. — Как, Пуаро, в вас встроены часы? — удивился я, заглянув в свои. Действительно, уже было время. — Нет, mon cher ami, в меня встроен нос. Прислушайтесь: к нам приближается Кёртис и несёт моё кушанье. Я потянул носом, затем услышал далёкие шаги и кивнул, подтверждая его не нуждавшееся в подтверждении заключение. — Bon appetit, — пожелал мне с приятной улыбкой Пуаро. Я вздохнул и улыбнулся в ответ: — И вам! — Расскажете, было ли ему искупление, — сказал я, уже стоя в дверях. Книга была отложена на столик, слуга помогал Пуаро устроиться для принятия пищи. — Если будет время, дорогой Гастингс. Если у нас с вами будет время, — мягко ответил Пуаро. Я приязненно кивнул ему на прощание, вышел из комнаты и отправился на ужин.