mama's boy

***

      В подвале не было окон — только зарешеченное отверстие под самым потолком, сквозь которое едва пробивался свет. Но понять, утро это или вечер — было невозможно.       Свет просто был. Иногда ярче, иногда тусклее. Иногда его не было совсем, и тогда Майкл сидел в полной темноте, прижимаясь спиной к стене, и слушал, как бьётся его собственное сердце.       Незнакомец приходил два раза в день. Утром и вечером. Или днём и ночью — Майкл не знал. Он просто слышал шаги наверху, потом скрежет засова. Дверь открывалась, и на пороге появлялась огромная фигура с миской в руках.       Еда всегда была одной и той же. Серая, жидкая каша на воде. Кажется, кукурузная, хотя Майкл сомневался даже в этом. Она была без соли, без масла. С твердыми склизкими комками, которые приходилось разжёвывать, потому что проглотить их целиком было невозможно. Иногда в каше попадались кусочки чего-то тёмного — может быть, крупы, может быть, грязи. Майкл старался не думать.       В первый день он съел всё, потому что был голоден. Голод скручивал живот так сильно, что он сгибался пополам и часто дышал, словно собака, пытаясь унять боль.

***

      Это случилось через час после очередной порции еды. Майкл сидел на матрасе, прижав колени к груди, и вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает тёплая, кисловато-горькая волна. Он попробовал сдержаться — сглотнул, зажмурился, задышал медленнее — но тело не послушалось.       Его вывернуло наизнанку. Рвотные массы были серыми, жидкими. И пахли так же, как каша — пресно, безвкусно, почти стерильно. Майкл стоял на четвереньках и дрожал.       Желудок сжимался снова и снова, выталкивая наружу даже то, чего там уже не было. Желчь вновь обожгла горло горькой кислотой. Глаза слезились. Он кашлял, давился, плевался, а потом просто сидел на полу, обхватив себя руками, и ждал, когда это закончится.       Это было не просто отвращение к еде. У Майкла всегда были проблемы с желудком. Ещё со школы — хронический гастрит, который врачи лечили годами. Он то затихал, то возвращался с новой силой. В двадцать пять ему сделали эндоскопию и нашли эрозии на слизистой.       «Будете продолжать в том же духе — заработаете язву», — сказала тогда гастроэнтеролог. Молодая женщина с усталыми глазами, и выписала рецепт на препараты, которые Майкл пил курсами, когда становилось особенно плохо.       Тошнота была его постоянным спутником. Она приходила утром, на пустой желудок — тогда её можно было заглушить стаканом тёплой воды или сладким чаем. Она приходила после жирной еды — и он сидел, согнувшись, прижимая ладонь к животу, и ждал. Она приходила после стресса — а в последние годы стресса было слишком много. Работа, гонки, постоянные переезды.       Иногда тошнота была такой сильной, что Майкл не мог встать с кровати. Он лежал, свернувшись калачиком, и смотрел в одну точку, боясь пошевелиться, потому что любое движение могло спровоцировать новый приступ. А следом за ним появлялась режущая, омерзительная боль, скручивающая желудок.       Клэр привыкла. Она ставила на тумбочку стакан с водой, таблетки и уходила на работу, оставляя его одного. Просила позвонить, если вдруг станет хуже. Он никогда не звонил. Просто лежал и ждал, когда пройдёт.

***

      Теперь тошнота вернулась. Но она была другой. Не такой, как раньше. Раньше он мог её контролировать — знал, что можно есть, а что нельзя. Знал, когда принять таблетки, знал, какая поза помогает унять спазм.       Сейчас он не контролировал ничего. Он не знал, из чего сварена эта каша. Не знал, сколько он съел и сколько вырвет. Не знал, когда это закончится. Его тело потихоньку сдавалось и предавало.       Майкл привычно сидел на матрасе, обхватив колени руками, и чувствовал, как пустой желудок сворачивается в узел. Каша, которую он съел утром, осталась внутри — чудо, маленькое чудо, за которое он был благодарен. Но тошнота всё равно сидела где-то под ложечкой, напоминая о себе тупой, ноющей болью.       Он вспомнил про куртку. Свою куртку. Ту, в которой он был в ту ночь. Незнакомец куда-то её дел — может быть, бросил в углу, может быть, унёс с собой. Майкл обыскал подвал в первый же день, но ничего не нашёл. Тогда он решил, что тот забрал её, использовал для своих нужд.       Сегодня она висела на гвозде у двери, словно приведение. Напоминание о прошлой жизни.       Майкл не знал, когда незнакомец принёс её. Может быть, вчера. Может быть, час назад. Он просто открыл глаза после короткого забытья — не сна, а провала, когда сознание отключалось от усталости — и увидел её.       Она болталась на ржавом гвозде, вбитом в стену, пыльная, будто выцветшая. С тёмными пятнами на рукавах. Его куртка. Та, в которой он ехал в машине, в которой выходил под дождь, в которой шёл через амбар.       Майкл поднялся. Ноги дрожали — от слабости, от голода, от того, что он слишком долго сидел в неудобной позе. Он подошёл к куртке, снял её с гвоздя, прижал к лицу.       Запах. Дом. Клэр. Оливер. Кофе по утрам и грязные кроссовки в прихожей. Запах его жизни, которая осталась там, наверху, в мире, куда он, возможно, никогда не вернётся.       Он опустился на колени, всё ещё прижимая куртку к лицу, и несколько минут просто сидел так, не двигаясь, чувствуя, как внутри пульсирует что-то тёплое и болезненное.       Потом он взял себя в руки. Он обыскал карманы. Правый боковой — пусто, только пыль и какой-то мусор. Левый — старая жевательная резинка в засохшей обёртке. Внутренний — молния заедала, но он дернул ее, вырывая собачку с корнем. Запустил руку внутрь и нащупал только дыру. Подкладка порвалась, и пальцы провалились в пустоту между тканью и синтепоном.       Он просунул руку глубже. И нащупал что-то твёрдое. Маленькое, плоское, с острыми краями. Сердце пропустило удар. Майкл вытащил находку, зажал в дрожащей ладони и поднёс к глазам.

Блистер.

      Тот самый, который он положил во внутренний карман перед отъездом, на всякий случай, потому что никогда не знаешь, когда прихватит желудок в дороге. Он забыл про него. Дыра в подкладке сделала своё дело — таблетки провалились внутрь и пролежали там все эти дни, ожидая, когда их найдут.       Под прозрачной плёнкой блестели лекарства. Белые, круглые, с логотипом производителя, который Майкл узнал бы из тысячи.

Метоклопрамид.

      Пять штук. Пять маленьких белых таблеток, которые могли остановить тошноту, успокоить желудок, дать ему хотя бы час покоя.       Майкл прижал блистер к губам, поцеловал его, как ребёнок целует любимую игрушку. А после заплакал.       Тихо. Без звука. Просто слёзы текли по щекам, капали на руки, на блистер, на грязный бетонный пол. Впервые за несколько дней он почувствовал что-то похожее на облегчение.

***

      Он принял одну таблетку сразу. Выдавил из блистера, положил на язык — горько, противно, но он даже не поморщился — и проглотил, запив водой из кружки. Она была тёплой, мутной, с привкусом тины, но сейчас это было лучшее, что он пробовал в своей жизни.       Потом он сел на матрас, прижал колени к груди и стал ждать. Обычно метоклопрамид действовал через двадцать-тридцать минут. Он чувствовал, как желудок успокаивается, как тошнота отступает, как тело перестаёт сжиматься в предчувствии рвоты.       Сейчас прошло больше. Майкл сидел, сжимая в руке блистер, и смотрел в стену. Тошнота не уходила — она сидела где-то глубоко, под рёбрами и ждала. Но спазмы прекратились. Желудок больше не скручивало в тугой узел при каждом вздохе. — Работает, — прошептал он. — Слава богу, работает.       Он не был религиозным человеком. Но сейчас он благодарил любого бога, который мог его слышать.       К вечеру вернулся незнакомец. Майкл слышал его шаги — тяжёлые, медленные, неповоротливые. Потом скрип половиц. Потом скрежет засова.       Он мысленно приготовился. В последние дни Майкл заметил, что если не сопротивляться, если сидеть смирно и не смотреть в глаза, незнакомец становится спокойнее. Он не тыкает миской в грудь, не загоняет в угол, не дышит так тяжело и часто.       Он просто ставит еду на пол, садится рядом — на расстоянии вытянутой руки — и просто смотрит. Смотрит как Майкл ест. Это было самое страшное.       Не еда. Не запах. Не тошнота. А этот взгляд — детский, голодный, жадный — который следил за каждым его движением, за каждым глотком, за каждым замеченным вздохом.       Сегодня Майкл решил попробовать кое-что другое. Он взял миску. Каша была такой же, как всегда. Но теперь, после таблетки, он чувствовал себя немного лучше. Тошнота ушла на задний план, притаилась, но не исчезла полностью.       Он поднёс ложку ко рту — незнакомец, будто поняв его неудобства — начал приносить ему ложку. Иногда деревянную, иногда алюминиевую, погнутую, с зазубринами на краях, но удивительно чистую.       Каша обожгла горло. Безвкусная, почти горячая — он сварил её только что, этот огромный человек, этот убийца, который называл его мамой. — Спасибо, — сказал Майкл и посмотрел на него.       Мужчина замер. Глаза под маской расширились. Он наклонил голову, как собака, которая услышала незнакомый звук. — Мама… спасибо?       Майкл осторожно кивнул. — Да. Спасибо. За еду. Ты… — он запнулся, подбирая слова, — ты хороший. Сынок хороший.       Слова давались с трудом. Они застревали в горле, как те комки каши, которыми приходилось давиться. Но он сказал их. Потому что понял — это единственный способ выжить.       Мужчина молчал несколько секунд. Потом его плечи опустились, и он выдохнул — длинно, шумно, как будто сбрасывал тяжесть. — Мама хорошая, — сказал он. — Джед… любит маму.       Он подвинулся ближе. Теперь их почти ничего не разделяло. Майкл чувствовал его запах, и от этого тошнота вновь шевельнулась в горле. Майкл сжал ложку так, что пальцы дрогнули, но не отодвинулся. — Джед — повторил он, запоминая имя, которое впервые услышал. — Мама… тебя тоже любит. Сынок.       Слово обожгло язык. Сынок. Он никогда не называл так своего собственного сына — только малыш, или просто по имени. А теперь он называл так этого огромного, грязного, смертоносного человека, который убил его друзей.       И чувствовал, как внутри что-то ломается. Очень медленно. Очень тихо. Как кость.

***

      Джед ушёл примерно через час, как думалось Майклу. Все это время он сидел рядом, смотрел, как Майкл ест, потом забрал пустую миску, вышел, запирая дверь.       Майкл внов остался один. Он лежал на матрасе, сжимая в руке блистер с оставшимися лекарствами. Четыре штуки. Четыре белые маленькие таблетки, которые давали ему иллюзию контроля над собственным телом.       Он знал, что они скоро закончатся. Знал, что тошнота вернётся. Знал, что он будет давиться этой кашей, потому что другой еды нет. Его вновь будет рвать, потому что желудок не принимает такую диету. Он будет лежать на холодном полу, глядя в потолок, и ждать, когда это закончится. Ненавидя себя за отсутствие смелости, для попытки вырваться отсюда.       Он думал о том, как назвал Джеда сынок. О том, как легко это слово слетело с языка. О том, как Джед посмотрел на него — с надеждой, с верой, с чем-то похожим на щенячью преданность. Вряд ли бы Майкл подобрал другие слова.       Он думал о том, что, возможно, это и есть конец. Не смерть. А вот это. Когда ты перестаёшь сопротивляться. Когда ты принимаешь правила игры. Когда ты называешь убийцу своего друга — сыном, потому что это спасает тебе жизнь.       Майкл перевернулся на бок. Тошнота вернулась. Но теперь он не знал, от чего она — от еды, от страха или от отвращения к самому себе. Наверное, от всего сразу.